Его нашли средь бела дня в парке. Он лежал на спине, открыв глаза, и больше не дышал. Остановившийся взгляд его был устремлен в пустое синее небо. Прохожие вызвали скорую, врачи пытались сделать реанимацию. Но сердце остановилось. Душа вырвалась из его грудной клетки и устремилась ввысь. Туда, откуда нельзя больше скатиться под откос.
После такого потрясения мама стала быстро угасать, память ее стиралась будто ластиком, видимо, это было ее защитой от беспощадности жизни. Отец каждый день ездил на кладбище и разговаривал там с сыном. Но гранитный камень упрямо молчал и не давал ответа на один-единственный вопрос: почему?
С каждым днем мама становилась все беспомощней и забывчивей, все больше походила на ребенка. Она теперь жила в каком-то только ей видимом и понятном мире, где снова все любимые ею были живы. То она вдруг видела Вовочку маленьким, вон он побежал, прячется под столом, говорила она, показывая рукой. То, сидя в кресле, вдруг говорила: «Пойду в комнату к маме», вставала и медленно шла.
Однажды мама поведала мне о своих полетах. Сбывалась ее сказка о птице.
– Вчера я улетала из дома ненадолго. Сидела после сна на своей кровати, как вдруг все четыре ножки кровати сложились, и я вылетела на ней из окна. Полетела над городом, над лесом и полем. Потом полетела к маме, видела ее хату. А потом я снова видела маковые поля и горы с тюльпанами. Хотела вернуться домой, но забыла дорогу. Летала, летала и как-то нашла, вернулась. Кровать выпустила ножки, как шасси, и с шумом приземлилась на прежнем месте. Вот так я полетала, чудеса, да и только, – выдохнула мама с сияющей улыбкой на лице. – Только отцу не говори, что я улетала, ругаться будет, – попросила она.
Мама прожила еще три года. Все это время было отчаянной борьбой с надвигающейся на маму темнотой, отбирающей ее у нее самой и у нас. Эта черная мгла подползала то с одной стороны, то с другой, отщипывая кусками то мамину память, то способность думать, то вдруг атаковала приступами судорог или нестерпимой головной болью, отбирая у мамы зрение в одном глазу.
Медицина была бессильна. Одна больница сменялась другой, но доктора только разводили руками: мы не боги, ваша мама умирает.
Больничная палата в Шарите, где мне разрешили пребывать с мамой круглосуточно, стала прибежищем на последние мамины дни. Я отчаянно верила, что все еще может каким-то чудесным образом закончиться выздоровлением, но тьма сгущалась.
Младший медицинский персонал почему-то нервничал, заставляя держать окно в палате открытым круглосуточно. Несмотря на начало июня, погода была очень переменчивой и холодной. Ночная смена обязательно наведывалась в палату каждые три часа, делая мне замечания, если форточка была закрыта.
Я недоумевала, в чем же дело, когда вдруг пришло прозрение. Медсестры боялись, что после смерти мамы ее душа не вылетит в открытую форточку, а останется биться и метаться в стенах старой больницы, как заблудившаяся птица.
В последнюю ночь я укутала маму потеплей, поцеловала ее в щеку, и мама вдруг попросила открыть окно настежь.
– Я хочу полетать, – прошептала мне она.
Я все поняла и распахнула окно.
Мамина душа устремилась в свободный полет и теперь не знала ни боли, ни границ. Мама улетела навсегда и больше не оглядывалась, не искала дорогу обратно домой. Она превратилась в ту самую белую птицу, о которой рассказывала нам в детстве. Она кружила над родными местами, над цветущими вишневыми и яблоневыми садами, над маковыми полями и горными тюльпанами.
Солнце уже вставало, и небо стало оранжевым. Пришла моя сестра Алла, мы стояли у распахнутого окна и смотрели на парящую высоко в небе белую точку.
– Как же мы скажем об этом папе? – спросила я.
Максим Штерн
Родился в 1986 году в Москве. По образованию математик. По работе – предприниматель. Писать начал два года назад в стол. Пробует разные стили и жанры. Выпускник курса прозы CWS. Этот рассказ – первая серьезная публикация и финальная работа на курсе.
Шаланай
Шаланай волочила ногу с одиннадцати лет. Никакого нелепого случая. Никаких сказочек про падение с дерева. Хозяин. Старый ублюдок, управитель клана Морозного Ветра – кожаные сапоги с медными пуговицами и яшмовыми вставочками – раздавил ей голень, когда она преградила ему путь, сидя на тропинке и играя с журавликом из плетеного вереска. Наступил, как на таракана. Быстро. Точно. Кость треснула с влажным хрустом. Срослась криво, потому что до Шаланай никому не было дела. Один лодочник привязал ей две бамбуковые ветки грязной тряпкой. Больше из жалости, чем от умения. Шаланай хрипела и орала. А кость торчала под углом и напоминала всем, что она не человек, а порченое имущество. Так все и осталось.