После того дня шаг девочки превратился в жалкое кривое ковыляние – как у древней клячи, которую не прирезали из милосердия, а оставили медленно подыхать за сараем. И продавали потом дважды, как вещь поломанную и не слишком нужную. Треснувший горшок, что выбросить жалко. Первый раз швырнули в общую кучу с другими девками – гуртом и дешевле, и порченый товар не так заметно. Второй, когда хозяйка, не глядя ей в глаза, процедила: «От твоей хромоты мурашки по коже, клиенты жалуются».
Никто не видел, как рыдала она той ночью, сжавшись в углу на подстилке из щепок. Как впивалась зубами в кулак, чтобы не разбудить других всхлипами. Да может, кто и услыхал, какая разница? Все равно бы не заметил, как гладила она искореженную ногу, прося прощения за ненависть к ней.
Сейчас-то она была свободна. Давно уже откупил староста деревни. Отдал мало, почти ничего: два мешка брюквы и старого козла. Зачем? А Шаланай умела видеть дальше других. Говорили, что в ее левом глазу – сизом, мутном, как зимняя лужа во льду, – поселился дух-охотник. Первой заметила тогда, как прятался в яме хитрый тануки. Зверька изловили и после уж к Шаланай относились осторожно. Побаивались. Почти уважали.
А детей не было у нее. Появился однажды, но вырвала с корнем, как сорняк. Живот рос, под сердцем извивалась маленькая жизнь, крохотные пальцы царапали изнутри, как крысы в темном подвале. Знала, чья пустая кровь текла в этих венах. Знала, что ребенок родится уже мертвым для мира – без имени, без будущего, лишь с клеймом позора на лбу. Откуда у безродной деньги на знахарку? Решила все сама. Пустая яма за огородом, горькая трава, кровь, черный песок. И боль – не телесная, нет. Та, что дырявит внутри, как ржавый гвоздь, медленно вбиваемый в сердце – год за годом, десятилетие за десятилетием.
Иногда ночью, когда скрипели стены, в печи догорали головешки, а ветер поднимал с земли шишки и швырял в окна, Шаланай садилась, закрывала глаза и слышала тихий, глухой плач – то ли извне, то ли из себя.
– Ничего уж не исправить, – шептала она. – Ничего.
Все на Севере знают: мертвые дети плачут громче живых.
А кукла появилась в ее жизни пять лет назад. День базара, десятый день осени. Улицы – лужи жидкой грязи. Рыночные палатки обвисли тканевыми крышами. Шаланай ковыляла между рядами, сжимая в руке медяки, когда увидела его – старика с игрушками.
Сидел скрючившись. Сам словно ветхая глиняная игрушка в виде старика. Кожа – пергамент, покрытый сетью морщин. Белые волосы свисали сальными сосульками из-под штопаного синего капюшона. Глаза… едва виднелись – узкие щелки, затянутые мутной пленкой, как у слепца. Только слепыми они не были. Когда Шаланай приблизилась, щели расширились, и она увидела взгляд – острый, пронзительный. Добрый.
Вдруг в глубине ее сознания всплыла картина: лес, яма, полосатый хвост, детский голос: «Там! Там!», визг, огонь.
Она завертела головой, отгоняя наваждение, и внимательно оглядела прилавок. Красивые игрушки там стояли. Но куклы не ощущались для нее просто вещицами на продажу. Все они, застывшие в своих позах, казались наполненными чем-то неуловимо человеческим – как те шкатулочки с духами, что ставят на лесных дорожках.
Старик поднялся. Колени хрустнули, как сухие ветки. Он оперся на прилавок и стал смотреть только на сизый глаз. Не на хромую ногу, не на лицо. На глаз.
– Тебе нужна эта, – прошелестел он, протягивая куклу костлявыми пальцами. Ту, с лицом, намалеванным охрой на глиняной головке. – Она тебя искала. Как и ты ее.
– Да у меня-то четыре медяка всего и есть, мастер, – сказала Шаланай.
– Духи выбирают сосуды не случайно. Возьми. – Старик положил куклу на край прилавка. – Не обижай. Заботься. Играй. Люби.
В тот день она унесла игрушку домой. Там, при свете чадящей лучины, Шаланай рассмотрела ее пристальнее. Кукла была поломанной, как и сама хозяйка. Одна ножка короче другой – точно хромая. Деревянные руки потрескались, волосы из сизой пакли спутались, как стебли осоки. На нарисованном глиняном лице краска почти уж стерлась. Но глаза – яшмовые, мутные, пузырящиеся внутри, как кипящая вода, – смотрели живо. Как и ее собственный. Сизый.