Но хуже всего был живот. Распоротый, зияющий могильной ямой. Ткань разошлась, обнажая тряпичную рану – черную дыру. Пустую. Голодную. На прилавке этого не разглядишь. Белое, грязное, платьице в горошек скрывало расходящийся шов и обрывки ниток.
Шаланай провела пальцем по кукольному шраму. – Бедненькая моя, – прошептала она, прижимая куклу к груди. – Тоже изуродованная. Тоже никому не нужная.
В ту ночь, когда ветер шипел за ставнями, а в печи уютно трещало, Шаланай зажгла лампу, достала толстую иглу, заправила нитку – ну ту, что берут для починки парусины, и села, поджав больную ногу.
– Сейчас исправлю, – сказала она. – Все поправлю. Все правильно сделаю. Закрою, зашью, не будет больше болеть.
Все на Севере знают: мы покупаем вещи, чтобы заполнить дыры в нашей жизни. Мы пытаемся починить куклы, когда нужно чинить себя.
Она взяла тряпичное тельце на колени. Лицо ее было близко. Яшмовые глазки смотрели в упор, не мигая. И в этих пузырьках, внутри зрачков, вдруг что-то зашевелилось. Медленно, вяло, завращалось – как листья в речном водовороте.
Шаланай вонзила иглу в мягкий край распоротого живота куклы. Потянула нить. Стежок. Еще один. Ткань сжималась под пальцами, как воспаленная рана.
– Сейчас починю… Сейчас исправлю…
И тут нарисованный рот куклы раскрывается. Беззвучно, неестественно. Губы не двигаются, просто появляется черная щель – каверна на глиняном личике. В голову Шаланай проникает голос, скребущий, как сухие ветки по стеклу: «Исправить? Исправить нельзя. Только уничтожить. Только порвать на куски. Только быть частью темноты».
Все на Севере знают: мы куклы с распоротыми животами, набитые болью воспоминаний.
С каждым стежком игла врезается в пальцы, как раскаленная, режет, оставляя тонкие глубокие раны. Шаланай видит, что каждая капля крови исчезает в тряпичном теле. Будто она поит куклу собой.
«Такая же сломанная, как я? – трещит голос в голове. – Хромые ошибки, которые нельзя исправить? Знаешь, как на бойне? Одним перерезают горло, а порченых сжигают целиком. И это тебя должны были сжечь».
Ткань сопротивляется, словно живая кожа. Нитка натягивается – живет своей волей, пытается выскользнуть из игольного ушка. Вдруг один из яшмовых глаз куклы с хрустом раскалывается. Так трескается лед, когда на него наступает тяжелый сапог с медными пуговицами. Так ломается кость маленькой девочки под ногой хозяина.
Трещина расползается по всему кукольному личику, и оттуда, изнутри, как из рассеченного улья, валят черные осы. Огромные, блестящие, с изогнутыми иглами вместо жал. Вылетают роями, бесшумно, собираясь в облако, кружа над куклой.
Шаланай застывает. Глаза широко раскрыты, руки дрожат, игла опять становится холодной и выпадает из пальцев на пол.
Тишина. Осы не жужжат. Медленно, одна за одной, они летят к лицу Шаланай. Прямо к сизому глазу. К тому самому, что когда-то разглядел призрачный полосатый хвост в яме, полной хвойных веток.
«Мы – просто глаза, которые видели то, что не должны были видеть, – шепчет голос в голове Шаланай, – моя очередь поглядеть на тебя».
Она пытается заслониться, закрыть лицо ладонями, но рой уже ныряет тонкими струйками, между пальцами, вокруг пальцев, сверху, снизу – прямо в глаз, прямо внутрь. Под веко. В зрачок.
Внутри раздается влажный, хлюпающий звук – будто вдавливают кулак в забродивший арбуз. Шаланай кричит, но звук выходит рваный, глухой, как из колодца. Она рвет ногтями лицо, царапает кожу в попытке вытащить ос, но рой продолжает исчезать в глазу, словно ныряя в бесконечную нору.
Когда в комнате и в голове снова повисла тишина, Шаланай медленно опустила руки. Тело дрожало мелкой дрожью. В темном оконном стекле под слабым светом лампы она разглядела отражение лица: сизый глаз стал черным, абсолютно угольным, как выжженная барсучья нора. Из-под века слезою тянулась тонкая струйка чего-то блестящего – не кровь, не мед. Деготь. Черная смола.
Кукла сидела на сундуке, неподвижная, с изломанной ногой, с распоротым, так и не зашитым животом. Улыбка ее стала шире. Намного шире, чем прежде, а из-под платьица выглядывал кончик полосатого пушистого хвостика.
Все на Севере знают: некоторые раны лучше оставлять открытыми – закрытые гниют изнутри.
Шаланай стала оболочкой. Живой куклой с чужими глазами. После той ночи сизый глаз навсегда стал угольной дырой, сочащейся смолой, – непрерывно, безостановочно. Когда она спала, подушка пропитывалась темной жижей, застывающей к утру коркой, похожей на засохшую кровь. Когда бодрствовала, приходилось собирать черные слезы в глиняную миску, выливать за порогом, где земля шипела и умирала от каждой капли.