На улицу она выходила, обматывая лицо тряпками – слой за слоем, как бинтуют гниющую рану. И глаза бинтовала – даже щелки между грязными полосками ткани не оставалось. Она прекрасно видела сквозь. Новым глазом. Тряпки пропитывались быстро – сперва становились влажными, потом чернели, потом начинали смердеть прелой листвой. Долго она не ходила. За водой, да, может, к пекарю. – Ведьма, – шептали за спиной в деревне. – Порченая. С духом спуталась. Хвост растет у ней.
Шаланай ковыляла сломанной ногой и все слышала. И знала – говорили правду. По ночам из-под рубахи вылезал хвост, длинный, пушистый.
Куклу больше не трогала. Боялась. Однажды попробовала взять игрушку в руки, и в голове взвился рой – не ос, нет. Шершней. Огромных, черных, с жалами из ржавых ножей. Они впивались в ее кожу изнутри и жгли. Грызлись в голове, как черви в лежалом яблоке. Все она видела угольным глазом.
Один старый Бурелай не шарахался от нее. Тот самый лодочник, что ногу перевязал. Почти уж и слепой, седой, с трясущимися руками. Из первой деревни еще, где Шаланай была не ведьмой, а просто калекой. Юным испорченным товаром.
Приходил иногда к ее двери в сумерках, когда солнце тонуло в реке, а мошкара слеталась на поселковые фонарики. Садился на ступеньку у порога. Никогда не просился войти. Шаланай выносила ему чашку с похлебкой из водорослей. Сидел, молчал. Порой что-то рассказывал.
– Знал я твоего деда, – говорил он, хлюпая беззубым ртом. – Хороший рыбак. Сети всегда полны. Чаек заговаривал, с русалками дружил. А умер глупо – запутался в тине и пошел на дно.
Шаланай кивала, хотя знала – врет. Не было у нее никакого деда. Ни деда, ни отца. Ничего не было, кроме сапога с медными пуговицами, кроме сломанной ноги, кроме ямы за огородом да плача мертвого ребенка.
– Что с тобою, девочка? – спросил однажды Бурелай, когда из-под повязки на лице Шаланай капнуло черной смолы, что и слеповатый лодочник разглядел.
Молчала. Но старик не унимался, продолжал приходить, расспрашивать. Как-то не выдержала. Обмолвилась. Про осиное гнездо в голове. Про куклу с распоротым животом и хромой ногой. Про хвост, что растет по ночам.
Бурелай слушал, качая головой. Потом сказал: – На подлунной горе в затворе хоронится черный журавль – старый Мудзин. Живет на камнях, спит на камнях, говорит с камнями. Камни отвечают ему на языке древнее, чем весь Север. Он поможет.
– Некому больше помогать, – хрипела Шаланай. – Только пустота с моим лицом.
Бурелай покачал головой:
– Завтра приду на рассвете. Соберешься – отведу к Мудзину, – и ушел.
Шаланай смотрела ему вслед – фигура, тающая в сумерках, силуэт, постепенно сливающийся с тенями. Из-под повязки закапало сильнее. В голове зажужжали осы. Кукла на сундуке оскалилась шире обычного.
Все на Севере знают: некоторые раны нельзя вылечить, их можно только посильнее замотать тряпками.
Солнце еще не встало, когда Бурелай постучал в дверь. Шаланай не спала. Твари в голове не дали. Всю ночь ползали внутри и скреблись.
Все на Севере знают: пчелы делают мед из цветов, а осы – делают боль из ничего.
Открыла дверь, замотанная тряпками, как обычно – слой за слоем. В месте, где должен быть глаз, ткань уже увлажнилась. Бурелай ничего не сказал, только кивнул и протянул посох – сучковатую ветку, очищенную от коры.
– Дорога неблизкая, – сказал он. – И подлунная гора крутая.
Шаланай взяла посох. Взвалила на спину узелок с едой – лепешка да фляга с водой. Ничего больше и не нужно тому, кто давно превратился в отголосок живого. Шли молча. Бурелай впереди, опираясь на трость из бамбука, она – сзади, волоча хромую ногу. За ними, невидимые, брели тени деревни – длинные, утренние.
На краю поселка, где последняя лачуга встречалась с лесом, Шаланай ощутила боль. Дикую. Сдавливающую, словно кто-то взял ее мозги в кулак и медленно сжимал. Осы внутри заметались, жужжание превратилось в визг.
«Куда? – возник в голове знакомый голос, голос куклы, хриплый, как треск рвущейся ткани. – Исправить? Ничего не исправишь!»
Шаланай встала, схватилась за голову. Палка и узелок упали на землю. Боль распирала череп изнутри, словно лили кипящее олово. За слоями тряпок, перед глазами, водоворотом закружились картинки: дорога, лес, яма, хвост, сундук, кукла, распоротый живот, могила за огородом, кровь на песке.
Все на Севере знают: когда в твоей голове живет чужой разум, он всегда хочет больше места.
Шаланай опустилась на колени.
«Вернись, – командовал голос куклы. – Вернись, или я натравлю всех. Каждую осу. Они разорвут твою голову изнутри. Сожрут ее, как перезревшую дыню».