Не только времени мне жаль, но мираМне жаль: теперь мы все в другом, конечно,Живем. И занесла трава забвеньяВсе поле – вездесущий борщевик.Там от ворот осталась только штанга,Как меж врагов последний гордый воин.Друг, берегись! – хочу ему я крикнуть.И я кричу, но вам не слышен крик.
РУБАШКА
Маше
В платяном шкафу еще осталасьТеплая рубашка от отца —Все, что есть на будущую старостьДля нее теперь от мертвеца.
И, когда рубашку надеваю,Становлюсь на время ей отцом.С головой я в ткани пропадаю,Вынырнув потом с чужим лицом,
Дышащий подобно водолазу,Возвратившемуся с глубины,На которого упали сразуСвет и горький воздух тишины,
К телу своему чужую душуПримеряя, я увижу дочь,Чем законы бытия нарушу,Пусть и не сумев их превозмочь.
И она, в объятьях беспокоясь,Потерявшая отца и мать,Счастлива, что может одного изНих как милый призрак обнимать.
ШЕЛУХИ́
Ночью сядешь в кровати невесть почему,Силуэты размыты и звуки тихи.И сидишь, тыча пальцем куда-то во тьму,Бормоча шелухи, шелухи, шелухи.
И немыслимым ужасом обожжена,Приподнимется чуть на дрожащем локте,Оторвавшись от жаркой подушки, жена.Будет долго высматривать их в темноте.
Я засну, у нее – не получится спать,Что-то ползает по полу, только вот что?Слишком утло плывет в ночь, как лодка, кровать,Слишком страшно висит у комода пальто.
У нее мелким бисером выступит пот,У меня синарена уфтанег углющ,Вишенедешук турана угрунэ нот,Миденец обвивает, как медленный плющ.
Шелухи – это то, что неведомо нам.Шелухи – это то, что поймешь лишь во сне.Шелухи – это счет нескончаемым днямБез тебя. Это шепот в ночной тишине.
Может быть, это что-то навроде мокриц,С белой шерстью, в полметра примерно длиной,Но с гримасами злых человеческих лицИ стрекочущей церкой в подбрюшье одной.
Нет у них ни клыков, ни когтей и ни глаз.Но они за тобой непременно придут.Шелухи – это тени, лишь тени от нас,Шелухи где-то тут, где-то тут, где-то тут.
ВЕЩИ В ЧУЛАНЕ
Какие-то предметы развлеченья —Прыгун, окаменевшее печенье,Спустя года без преувеличеньяИсполнены сакрального значенья.
Какой-то мусор, мелочь, безделушки:Солдатики, пластмассовые пушки,Очков давно отломанные дужки,Подъелочного зайца Кости ушки.
Слепая парка шьет, но плохо порет.И осенью я поднимаю ворот.Мое решенье вряд ли кто оспорит:В чулане этом я воздвигну город.
Поедут по нему автомобили,Наматывая под капотом мили,Смахнут медведи с шерсти тучи пыли,Вы были, потому что вас любили.
И задымят в том городе заводы,Соседствуя с явленьями природы.Крестьяне графу повезут подводы,И поплывут по речке пароходы.
И диафильмы залистает пальчикИ всем покажет старое кино…Не уходи отсюда, старый мальчик,Мы не были живыми так давно!
СВИТОК
Советские оболы:Копейки, пятаки.И старые – со школы —Кассеты и крючки.
Две пуговки, клеенка,И между них на днеЦветная фотопленкаПопалась в руки мне.
И времени в убытокМне явленный, как есть,Развернут мною свиток,Который не прочесть.
Стремительной эскадройБегут в небытиеМгновения и кадрыПоследние ее.
Нечетки силуэты,Не видно ни лица.И просятся монетыНа очи мертвеца.
И пусть неразличимы (Вот это вроде я),Себя спасти смогли мы,На пленке раздвоя.
Вот мама, вот сестренка,Вот папа, дядя, брат.К концу подходит пленка.И вот пустой квадрат.
НАСЕЛЕНИЕ
Когда мой поезд пересек мостыИ наконец я в свой вернулся город,Я вышел на перрон и теплый воротПоднял. И там, в просветах пустотыВетвей увидел, что не стало листьев.Как вор, их ветер до нуля обчистив,Ко мне метнулся. Желтые листы,К ногам моим сметая, полз по коже…И вдруг заметил я: любой прохожий —Один в один – оставленная ты.Асфальт пластался под подошвой плоско.И люди у газетного киоска,И люди в мной покинутом вагонеИ на пересеченном мной перронеИмели все одни твои черты.Как будто здесь живет сто тысяч ты!И дворник, что метет панели, – ты.Старик в сиреневой фланели – ты.И две идущие модели – ты.На самокате пролетели – ты.