Можно долго говорить о том, когда начался автофикшен и из какой травмы он растет. Какая боль «достойна» читателя, а какую лучше придержать при себе. Боль, травма, рана – все это и правда важно, едва ли не основополагающе в автофикциональной прозе. Так выворачивал рот в душераздирающем крике по Елене Эдичка в первом романе, так роман за романом вскрывает душевные гнойники Анни Эрно. И все же травма как таковая – недостаточное условие в задаче автофикшена. Это приставка, то самое «авто», но гораздо важнее поговорить о «фикшене». Потому что боль, и обида, и страх – и вся жизнь – предмет литературы, исходная точка, но они же – исходная точка и терапии. А путать терапию с литературой последнее дело. Роман Веры Богдановой – литература, и это не вызывает сомнений. Ее героиню зовут Верой, и ей досталась и судьба писательницы, и даже ее семейный фотоальбом, кадры из которого вошли в книгу. Из послесловия мы узнаем, что вымысла в филистерском понимании в книге нет совсем, есть только сжатый в тугую литературную пружину жизненный материал, пропущенный не только через саднящее сердце, но и через ледяной писательский разум. Пока ты себя жалеешь, литературы у тебя не получится. Шанс на нее появляется только при известной степени остранения, когда ты над схваткой, смотришь на себя как на другого, но знаешь о нем больше, чем кто бы то ни было. У Веры Богдановой это получается: она пишет от первого лица, тут было бы странно иное, но это первое лицо в отдельных сценах и эпизодах, совершенно как в Гидрометцентре, «ощущается как» третье. Начинающая (продолжающая?) писательница, маленький, а потом уже не очень маленький сын, нормальный, даже как будто слишком нормальный, муж – но есть нюанс. А потом – резиновые тапочки, трусы, халат, полотенце, принадлежности для ванной. Диагноз, который почему-то не могли поставить раньше, но поставили сейчас. Операция, не просто вся жизнь перед глазами – но большее: осознание необходимости принятия каких-то важных решений. И они будут приняты. Это – главная канва, сухая, репортажная. А есть другое – и это уже не столько автофикшен, сколько nature writing.
Фикшена здесь мало – это не то пришвинская проза, не то очерки Аграновского и Пескова. Впрочем, «авто» в главах о природе средней полосы и феномене дачи в советский и постсоветский периоды играет ключевую роль: это не просто природа, но взгляд на нее конкретного человека. Это не просто путь от электрички через лесок – но путь, который год за годом проходит героиня (которой, как мы помним, досталась биография автора). Это не просто бёрдвотчинг – но птицы, увиденные и услышанные в строго определенный и драматургически выстроенный момент. И велосипедные прогулки с сыном – не просто велосипедные прогулки, даже если сына в книге зовут по-другому. Жизнь, может быть, и бессовестнее литературы, но литература в умелых руках рисует перед читателем целую жизнь на двух сотнях страниц – так, что мы чувствуем, и верим, и живем и этой жизнью тоже. Заставить читателя не просто посочувствовать твоим беде или страданию – с этим прекрасно справляется и очерк, и пост в социальных сетях разной степени запрещенности, – но увидеть мир твоими глазами, услышать то, что ты хочешь ему рассказать, балансируя между перехватывающей дыхание узнаваемостью и чем-то совершенно новым, – это и есть работа художественной прозы. И какая, в сущности, читателю разница: было или не было, было ли в точности так или иначе, – если он читает и верит каждому твоему слову. Рассказать о своей жизни, описать до детских припухлых желез знакомые рощицы, дачные участки и продуваемые веранды – но при этом придать этому описанию стройную форму художественного вымысла так, чтобы читатель над вымыслом слезами облился – вот это уже задача со звездочкой.
«Мы занимаемся садоводством только в качестве хобби – в сезон овощи и фрукты дешевле купить в магазине, чем вырастить самому. Те, у кого есть маленькие дети, проводят на даче выходные – в пятницу вечером после работы едут туда, в воскресенье вечером обратно в город, собирая огромные пробки на дорогах. Отдых – спокойный и семейный, без алкоголя и громкой музыки ночью – снова актуален.
Но, мне кажется, для нас, младшего поколения, дача стала чем-то неизмеримо большим, чем отдых, возможность вырастить овощи и фрукты или вывезти детей из города. Многие тоскуют по давно проданным участкам, покупают землю примерно в тех же краях, строят новые современные дома на месте изб, вкладывая большие суммы, – все это слишком затратно и неудобно для простого “отдыха”. Я думаю, мы снова и снова едем туда, где наши бабушки укрывали нас отсыревшими за зиму одеялами, где мы собирали яблоки и купались в реке. Мы едем в деревни, похожие на те места из детства, снова и снова пытаясь вернуться в ту безопасность и то счастье, откуда нас когда-то исключили, как из райского сада. Возможно, всю нашу жизнь мы держимся на топливе детских воспоминаний.