Еще у бабушки была почерневшая старая и очень дешевая, как я сейчас понимаю, икона Николая-чудотворца. Небольшая, без оклада. Поэтому помещалась она за банками с крупами и доставалась только по каким-то неведомым мне тогда случаям. И быстро убиралась обратно, чтобы никто не видел. Других икон в доме не было.
И почему мне тогда не показалось странным, что икона не висела в красном углу, а пряталась за банками с крупами? Хотя если бы я спросил, мне бы, наверное, ответили, что ее некуда вешать. Квартира маленькая, хрущевка, а обитало четыре человека, да и еще коты. Бывало, что один, а бывало, что два.
Когда к бабушке приходили соседки, часто разговоры уходили в детство. Из них я и узнал, что бабушка окончила пять классов бывшей церковноприходской школы, а учитель мог за непослушание огреть линейкой.
И это на меня производило большее впечатление, чем рассказ о том, что ее мать с отцом и брата с семьей сослали в Сибирь. Ее рассказ был коротким – продавали клубнику, а было нельзя. И никто, в том числе моя мама и моя тетя, не сомневались в этой версии. Ну да, еще же из школьной программы я помню про раскулачивание.
Как-то бабушку нашла ее подруга детства, с которой они росли в деревне Парфеньково, что под Яропольцом и рядом с усадьбой Гончаровых, куда ездил свататься Пушкин. Но бабушка такие подробности, может, не знала, может, забыла, поэтому не рассказывала.
Так вот, баба Клава жила в соседнем районе, бабушка к ней пару раз ездила, она к нам нет, потому что у нее были больные ноги. Так что дружили они в основном по телефону. И бабушка всегда удивлялась, как она ее нашла.
Уже сейчас я бы тоже задался вопросом о том, почему баба Клава нашла бабушку только после окончания советской власти, будучи на пенсии. В советское время ведь были адресные бюро, а бабушка никуда не скрывалась, поэтому и искать ее было не надо.
Чаще бабушка стала ходить в церковь, когда возле метро «Свиблово» поставили деревянную часовню. Служб в ней, видимо, практически не было, но бабушка ходила ставить свечки.
А когда я ее спросил, почему она не вступила в партию, она ответила, что верила в Бога. И вот тут, как я сейчас понимаю, надо было цепляться за ниточку и тянуть.
Но ни я, ни другие родственники не потянули. Почему? Ну потому, что действительно ее мать с отцом могли раскулачить. Мать вернулась, а отец так и остался в Сибири. Но Сибирь кажется таким собирательным образом. Потому что это могли быть и степи Казахстана, и Воркута, пока мне не удалось узнать.
А в 2003 году бабушка умерла. Умерла, так никому и не рассказав многого. Возможно, не смогла сформулировать, возможно, тяжелая жизнь, война и репрессии научили ее не доверять даже самым близким, а возможно, она боялась заставить переживать нас.
Уже позже люди, которые составляли списки жертв репрессий, сказали в ответ на мою историю про выращивание клубники, что в этом надо покопаться.
И вот они накопали…
Шишова Прасковья Ивановна, Шишов Александр Иванович, Шишова Мария Степановна… База данных «Жертвы политического террора в СССР».
То есть понятно, что арестовали и сослали, как говорила бабушка, в Сибирь не за клубнику.
Дальше искать было сложнее. Я нашел и запросил номер архивного дела, но начался ковид и режим самоизоляции, поэтому с поездкой пришлось повременить. Зато появилось время покопаться в интернете.
И вот совершенно случайно через название деревни Парфеньково я нашел житие новомученика дьякона Николая Цветкова. Тут я понял, что, к сожалению, в таких публикациях даже одна опечатка может помешать найти правду. Если бы не пандемия, я бы вряд ли углубился в поиски просто из-за отсутствия времени. А такой поиск правды может поменять в человеке многое.
В публикации на одном из сайтов РПЦ было сказано о семье Шишаевых, что, скорее всего, опечатка. Потому что все данные говорят о Марии Шишовой, невестке моей прабабушки Прасковьи Ивановны. Все они жили рядом, а бабушка иногда мимоходом говорила, что кто-то из ее родственников был старостой в храме, куда они ходили. И вот так я выяснил, что в житии святого речь идет о той самой родственнице, а именно жене бабушкиного брата.
Уже потом я узнал, что об этом факте не знали даже ее дети. Они пытались получить архивные документы, добиться реабилитации, но, как ни странно, удалось только второе. Настоящих причин ареста и ссылки они не знали. То есть мать с отцом не признались им, что пострадали не за клубнику, а за веру. И вот тут, как никогда, явно начинаешь понимать, что главной целью репрессий были даже не количественные планы, а желание посеять страх. Такой страх, чтобы даже дети не знали, через что пришлось пройти ссыльным.