Несложно поверитьЛюбым обещаниям счастья,Когда за порогомТакие бушуют палитры.
Спят зайчики солнцаНа всех разрисованных стенах.И негде упасть ни ранеткеНа летних террасах.
Об этом апреле поетЗдравко Чолич со сцены,Как будто в розеткиВключили все радио разом.
На Калемегда́неЗакат нарисован мазками.Случайный турист не поверил:Бывает так ярко?
«А здесь так всегда», —Пожимает прохожий плечами,И песня «Април у Београду»Льется над парком.
* * *
Жили-были красивых и смелых людей племена.Занимались хозяйством, детей потихоньку растили.И давали предметам знакомым вокруг имена —Так удобней, чтоб дети потом ничего не забыли.
А затем приключилось такое, что редко когда.Сами люди боялись давать тут оценку явлению.Все вдруг стало меняться: пейзажи, места, берега,И Великим историк назвал это Переселением.
Люди были простые тогда, без затей.Собрались и запели в дороге знакомую песню.Понесли с собой скарб немудреный, животных, детей,Сказки, байки, легенды, слова, сочиненные вместе.
Часть племен отошла на восток, ну а кто – на юга.Между братьями вдруг оказались другие народы,Расстояния, реки, озера, леса и снега,Звездопады столетий и быстрые вешние воды.
Так и жили неблизко, свое сохраняя родство,Разным словом все больше знакомых вещей называя,Отмечая седьмого числа Христа Рождество,И под натиском чисел семейное сходство теряя.
Но в июльскую ночь, в небе след молока различив,«Млечный путь» назовет его Маша из Новосибирска.«Млечни пут», – скажет Милош, что курит в белградской ночи,И над Сербией небо большое наклонится низко.
БИДОН
В пестром собранииполузабытых предметов,нужных когда-то,сегодня почти неизвестных,тех, что бываливремени верной приметой,слово «бидон» занимаетособое место.
Белый бидон трехлитровый,горох на эмали —верный помощникв хозяйстве и жизни свидетель.Сколько в него насыпаливсего, наливали.Когда прекратили – не знаю.Никто не заметил.
В памяти день: ряд бидонови запах молочный,длинная очередь,бабушки сильные руки,гольфы, панамаи новое платье в цветочек —и далеко до потерилюбой и разлуки.
* * *
Два месяца, как длинный-длинный день.Ползет автобус, сдвоенный гармошкой.А я пешком. Мне здесь ходить не лень.Я здесь живу, как книжка без обложки.
Не знаю, кто и в статусе каком,Сворачиваю с Пестеля направо.За мной летит орава облаковИ мыслей ностальгических орава.
Они летят. А я себе иду.Я здесь живу, я не хочу туристом.Я вспоминаю город на ходуИ удивляюсь, как же все неблизко.
Мне имена обидно забывать,Дворцов, и улиц, и мостов названия.Вот вечер. Снова время погулять.И я пойду до площади Восстания.
* * *
День расписан по минутам.Опоздать везде рискуя,я пройду своим маршрутомот Дворцовой на Морскую.
Сделать вид, что все как раньше —Будто не было разлуки?В сизой мороси летящейГаснут запахи и звуки.
Дождь идет от центра к краю,под зонтами прячет лица.Мокнет Малая Морская,а культурная столица
на меня не смотрит даже.Ей совсем не нужен зритель.Задержусь у Эрмитажабликом в луже.
Здравствуй, Питер.
Автор восьми изданных книг, редактор, полуфиналист литературных премий «Лицей», «Ясная Поляна». Работает с фэнтези, магическим реализмом, триллером и YA. Публикуется в журналах и сборниках, ведет блог о писательском ремесле, переводит на русский стихи удмуртских поэтов.
Мир захвачен колдунами и дураками
Звезды вспыхивают из темной пыли. Крохотная ее горсть способна разрастись в солнце или сжаться до пожравшего свет карлы.
Я стою в дальней комнате у окна и смотрю, как идет снег. Он опускается на холмы, горы, на ветви оливы и теревинфа во дворе крепости. Он начался несколько часов назад и густеет с каждой минутой, застилая звезды и откладывая мою смерть. Глава стражи явился ко мне на закате и сказал, что в такой снег не дойти к Башне, поэтому меня отведут туда завтра.
Снег подарил мне целый день жизни. Это ничтожность и бесконечность. Темная пыль может начать свой путь к солнцу, равно как и двинуться к пустоте за этот день. Мириады вспышек, скрываемых от меня снегопадом, прямо сейчас делают именно этот выбор, мало зависящий, впрочем, от них, а лишь только от обстоятельств. Обстоятельствам этим – массе, времени и составу – в моем училище был посвящен целый курс. Когда-то его читал Менелай, мой верный друг еще с Вефиля, выбравший, к моему огорчению, путь не знания, но власти. Мы рассматривали облака с плоской кровли брошенного зернохранилища, спорили о путях света и размышляли о «желаниях звезд». Желанием звезды другой мой товарищ, Ахав, метко назвал то раскаленное и неведомое, что заставляло холодное темное вещество вспыхивать, становясь светилом. Даже теперь, столько погасших и вспыхнувших звезд спустя, мое сердце сжимается от воспоминания о предательстве, словно птица, которую пытаются сдавить в кулаке.