…Покинув мое училище, Менелай бросил догматы звездочтения к ногам сатрапа. Он обещал, что звезды укрепят могущество владыки, ибо предсказывают его великое восхождение. Мои ученики, распространявшие «ереси» о том, что звезды не способны выбрать владыку и предсказать его власть, становились пятым колесом в Менелаевой колеснице. Он обвинил Ефама и Гедеона в осквернении небесных тайн, Алфея – в попытке обуздать движение светил, а мой механизм, призванный замечать свет звезд, нарек ловушкою душ. Вскоре Менелаю вторил Ахав, коего я считал своим духовным товарищем, – это поселило в моей душе еще большую горечь. Их слова быстро подхватила толпа: толпа, как известно, легко подхватывает громкие крики.
Ветра нет, и белая стена стоит передо мной, отделяя от мира. Я отхожу от окна – холод в Гадаре этой зимой свиреп – и устраиваюсь в углу так, чтобы все равно видеть снег. Хитон кажется рыболовной сетью и вовсе не греет, огня мне не принесут. Может быть, я перестану существовать в той форме, в какой существую теперь, еще до того, как окажусь в Башне.
Я дышу на пальцы и закрываю глаза. Изо рта вылетает пар; я вижу его даже сквозь закрытые веки. Он смешивается со снегопадом, его клубы складываются в удивительные узоры, которые освещают взрослые и юные звезды.
Что есть день в жизни звезды? Что есть снег? Ведают ли звезды о снеге? Думаю, ведают. Звезды ведают все: их пути так длинны, что они не просто узнаю́ т все, что только можно вместить, о мире, но и рождают свое. Так появляется новая информация, которую мы не в силах изучить и усвоить в том мире, в котором находимся в этот миг. Я не знаю, откуда во мне это слово – «информация», – но я знаю, что оно существует. Оно вмещает в себя прошедшее и грядущее, помыслы и твердые факты, наши видения и вопросы, становящиеся воспоминанием.
…Услышав за дверью треск и возбужденные голоса, мы сразу поняли, что это. Мгновение мы смотрели в глаза друг другу, а после Елизавета метнулась к полке, на которой хранились небесные карты, – она, моя лоза, хотела спасти их. Миг спустя на нас хлынул испуганный шум улицы, и в училище ворвалась стража. Они кольями разрывали льняные завесы, опрокидывали скамьи. Разлеталась по углам галька из деревянного абака, упал с подставки шлифованный обсидиан, сквозь который мы наблюдали свет, – он раскололся, и горячие огненные пятна заплясали по стенам. Струя из поломанных водяных часов гасила масляные лампы, со звоном катились по полу бронзовые кольца Круга Авимелеха.
Мы сидели на циновке, держась за руки, и смотрели, как разрушают наше училище, разоряют наш звездный храм. Крошилось стекло, лилось вино, и грохот стоял всюду. Кто они, кто – эти люди, мучительно спрашивал я себя, – те, кто еще вчера приходил сюда благоговейно внимать безмолвному танцу звезд, а сегодня явился, чтобы не оставить камня на камне от здешних стен, вынуть солому, растворить глину, разломать тончайшие приборы, сконструированные мною, моими учителями, моими учениками?.. Мое сердце не могло больше видеть происходящее и обратилось к Елизавете. Она сжимала мою ладонь, и в ее глазах я видел отражение своего страха. На остывших улицах уже укладывался пылью горячий шелковый рассвет, когда новые друзья Ахава и Менелая закончили разорять училище и объявили, что по приказу сатрапа доставят меня во дворец. Я выпустил руку Елизаветы. Я вынудил ее пообещать, что она исчезнет, растворится на просторах Самарии и Синая. Она исполнила обещание, я не видел ее с тех пор, но верю, что увижу – ее и всех, кого я так сильно любил.
Мое училище, детище и дело разрушили, но это не изменило движения звезд, а стало не более чем пылинкой в их вечном танце. Я верю, что исчезновение – человека ли, места, – подобно преображению. Возможно, уже утром я смогу убедиться в правоте своей веры.