Скоро заступит третья стража, стои́т самый темный и самый глухой час. Снег все идет, но холод исчез. Я выбираюсь из своего угла, подхожу к окну и осторожно сажусь на широкий, в два локтя, подоконник. В несколько медленных движений, крепко держась руками за выступы камня, я добираюсь до края и сажусь там, свесив ноги. Розовые огни промелькивают в снегопаде, но ни стен, ни других построек не видно. Я словно один во всем мире – или, может быть, я нащупал наконец-то шов, из которого к нам приходят звезды, и заглядываю в него, не ведая того сам.
Я вдруг вспоминаю, как был мальчишкой, и улыбаюсь, и болтаю ногами. Снег мельтешит вокруг, завиваясь вокруг сандалий. Пахнет мокрым камнем и благовонным маслом, оливой и можжевельником, которые стражники жгут на кострах. Мне кажется, что тепло и дым доходят до меня, согревают щеки, ладони, пальцы, проникают в грудь. Еще бы разошлись тучи, чтобы можно было в последний раз насладиться созерцанием тех, кому я подарил свою жизнь и кому, быть может, обязан смертью. Но нет, нет; в моей смерти виноваты не звезды, а нарекшие меня колдуном Ахав и Менелай.
…А детство все вспоминается: наш просторный дом из финикийского кедра, голуби, смоковницы, странники у колодца. Мать выносила им сикер, гранаты и ячменный хлеб, вечерами, когда спадал зной, они подолгу сидели на крыше, и я слушал их рассказы о крепостях Секелага, садах Вавилона и битвах Тель-Гезера. От них же я узнал о звездах: о том, что они вовсе не прибиты к небосводу на железные гвозди, а витают в пространстве и способны указывать путь, предрекать судьбы и даже слать свои лучи из прошлого в будущее.
Ночи так длинны, так тяжелы зимою, что их, должно быть, привозят из пустыни выносливые верблюды. Я прислоняюсь спиной к шершавому камню и ищу глазами место на небосводе, где обосновался Нихал, звездный верблюд, пьющий воду. В детстве я все думал, отчего же он никак не напьется и не пойдет дальше, ведь он свободен. Теперь мои размышления скромней, я думаю лишь, отчего меня оставили в этой комнате со столь огромным окном. Ни решетки, ни веревок, ни стражников… Быть может, они надеялись, что я сам решу исчезнуть, соблазнюсь возможностью избежать Башни? А может, сатрап так милосерден, что подарил мне эту возможность нарочно?.. Вместе с клеветой Ахав и Менелай принесли ему обильные подношения: десять золотых талантов, пять кувшинов изюма, корзину гранатов. Они хвастались мне этим, прежде чем отправиться к сатрапу. Я мог бы бежать… Но не сделал этого.
…Один из странников, долго поивший у нашего колодца ослов, поведал о храмах, в которых учат читать небо, о звездочетах Вавилона и Вифлеема: ночами они приникают к особым приборам, приближающим звезды, и наблюдают за их жизнью. Жизнь звезд, сказал мне странник, всегда любопытна людям. Они так недостижимо далеки, но так щедро одаривают нас своим светом. Ночью после того я видел падение звезды. Теперь я знаю, что это были не огнь и сера, но рождение или смерть, – но тогда я различил лишь искру на небосводе. Меня поразила мысль, что свет может падать. Я спросил у отца, куда деваются угасшие звезды. Отец не знал. Ни один учитель не знает все.
Глухо кричит петух, ранняя птица, а снег все идет. Он, однако, не мешает мне видеть, как далеко впереди тайной тропой торопятся звездочеты, как в великий храм на горе входит тот, кто не смеет туда входить, как содрогаются под обжигающим дождем города и тонкая рука, на которой звенят браслеты, приподнимает шатровый полог.
…Отец велел мне быть внимательней, мать – добрее, когда я покидал дом. Я унес эти наставления в ивовой корзине, куда спрятал свои пожитки, и они весьма пригодились мне по пути в Вифсаиду, а особенно после. Но еще более, чем во внимании и доброте, я нуждался в терпении, ибо звезды так далеки, что мы не в силах соприкоснуться и на мгновенье: то истинное время, что мы видим их свет, для них является прошлым, для нас же – грядущим.
Эта мысль – что грядущее существует, что нельзя отменить, остановить свет и слово, – вызволила меня из бездны отчаяния, когда я задумался о смерти и устрашился ее. Если бы Ахав, Менелай, стражники и рабы сатрапа явились ко мне тогда, я отдался бы в их руки добровольно, лишь бы не испытывать больше ужаса, поглощавшего меня в те тревожные дни.
Смерть представлялась мне концом, ужасом, низвержением всего, чего я достиг, гибелью всех знаний, радостей, удовольствий. Безусловно, останутся мои труды о звездах; и сикер, и тимпаны, и девы, и изумительные миндальные рощи останутся в этом мире, но что будет до того мне, если не будет меня? Выходит, с моей смертью завершится весь мир. Я не мог смириться с этим, я метался издыхающим вепрем, не способен был есть и боялся спать, ибо уверился, что смерть схватит меня во сне.