— Посмотрим, Грип, но тот, кто стоит снаружи, останется. Позвонишь мне, если что-нибудь вспомнишь?
— Само собой.
Идя через парковку, Харри думал, что делать с Грипом. Потому что беспокоила его не потеря памяти. А то, что он ни на мгновение не поверил, будто Кнут Грип говорит правду.
Он сел в машину и завёл двигатель. Проверил телефон. Сообщение от Катрине. Это уже становилось рефреном: он садился в машину и получал сообщение о новой плёнке.
— Это шестнадцатимиллиметровая плёнка из камеры Роберта Брандта. Её проявили.
Харри закрыл глаза, пока остальные в переговорной смотрели запись в третий раз. Ему казалось, будто внутри у него — космическая чёрная дыра, точка, которая притягивает и пожирает всё человеческое, что в нём ещё осталось, и требует ещё. Требует пищи. Чем угодно. Спиртным. Сексом. Кровью. Даже болью — лишь бы это удерживало смерть на расстоянии вытянутой руки.
Всё было на удивление буднично — и, возможно, именно поэтому так потрясало. Словно смотришь, как человек решает не слишком сложную техническую задачу — например, забирается в гамак.
Первым они увидели, как Роберт Брандт — очевидно, сам включивший камеру — подошёл к низкому деревянному стулу в центре кадра. Он взобрался на стул, надел петлю на шею, повернулся к камере. Согнул колени, пока верёвка не натянулась. А потом — осторожно, будто боялся повредить стул, — оттолкнул его ногой, и стул опрокинулся.
Запись была без звука, зернистая, с отдельными рывками, и никакого предсмертного танца не было: только три подёргивания тела через несколько секунд, как у ребёнка, который засыпает. От этих подёргиваний тело повернулось вправо, потом влево; затем плёнка ещё раз, почти незаметно, дёрнулась, после чего они смотрели, как тело совершенно неподвижно висит последние две минуты трёхминутной записи.
Но не сам переход от жизни к смерти разверз в Харри эту чёрную дыру. Хотя тёмные стёкла Брандтовых очков в стиле Оззи скрывали глаза, они не могли скрыть лунатического безразличия человека, который уже сделал выбор, уже был мёртв.
Отчаяние — да, но и решимость. Но и не это разверзло в Харри чёрную дыру. Он увидел самого себя — собственные фантазии о самоубийстве, которые преследовали его сразу после смерти Ракель.
— Вот и всё, — услышал он голос Малика, но глаза по-прежнему держал закрытыми. — Три минуты, вся катушка. Больше похоже на домашнее видео, чем на то, что мы видели раньше.
Голос Катрине:
— Возможно. Что думаешь, Хильде? Язык тела нам о чём-нибудь говорит?
— Может быть, — сказала Витт. — Как специалист я, конечно, могу сказать кое-что о невербальной коммуникации, но её всегда нужно интерпретировать в контексте. Здесь контекст настолько экстремальный, что судить трудно. Чтобы сделать то, что он делает, ему нужно подавить то, что он чувствует. Либо посредством того, что мы называем диссоциацией, либо за счёт того, что префронтальная кора подавляет реакции миндалевидного тела. Первое происходит бессознательно, второе — то есть подавление импульса страха — часто требует тренировки. Например, у солдат, пожарных или…
— Полицейских, — сказал Олег.
— Да.
В комнате на пару секунд стало тихо.
— Другие впечатления? — спросила Катрине. — У остальных?
— Вялые движения, — сказала Сири Хеймен. — Мне кажется, он что-то принял.
— Это тоже возможно, — сказала Витт. — Что-то, способное убрать часть реальности. В крови до половины людей, погибших в результате самоубийства, обнаруживают алкоголь, а среди тех, кто повесился, до трети принимали бензодиазепины.
Харри снова увидел фильм на внутренней стороне век, и эхом прозвучали слова, только что сказанные Хильде.
Убрать часть реальности.
Она сказала это о наркотиках, но его мозг связал слова с чем-то другим; только Харри никак не мог понять, с чем именно.
— Так или иначе, — сказала Катрине. — Нет сомнений, что Брандт покончил с собой, и всё по-прежнему указывает на то, что он убил Трюма Хаугена.
— Указывает? — спросил Олег.
— Да, — сказал Эдди. — Мы обнаружили отпечатки пальцев на шее Трюма Хаугена, и они совпадают с отпечатками Роберта Брандта. Брызги крови на одежде Брандта и следы в снегу соответствуют тому, что он встал на колени, наклонился над Хаугеном, подложил левую руку ему под затылок, приподнял голову и правой рукой перерезал горло ножом. То же самое с отпечатками на ноже и кровью на руке Брандта.