— Мм.
— Есть одна вещь, о которой я часто думала, Харри. Что вообще значит твоё «м-м»?
— Оно, — сказал Харри, открывая дверь, — значит ровно то, что ты хочешь, чтобы оно значило. Хорошего вечера.
Харри вышел из ворот как раз в тот момент, когда мимо проехал снегоочиститель, и едва успел отскочить от каскада снега, шлёпнувшегося на тротуар. Он пошёл вверх по Нурдаль-Брунс-гате, набирая номер.
— Самое весёлое такси Осло, слушаю.
— Мэрион и мужчина, который через дырку подглядывает за женщинами в душе. Что первым приходит в голову?
— Это викторина? Тогда слишком просто.
— Я так и думал.
— Мэрион Крейн в душе в «Психо». Перед самым тем, как Норман Бейтс её убивает.
— Да, это я и сам разгадал. Так что звоню, собственно, не поэтому.
— А почему?
— «Исцеление». Хочу узнать, кто взял эту кассету напрокат и так и не вернул.
После третьего удара ногой дверь поддалась и распахнулась.
— Давненько здесь никто не бывал, понимаешь, — тяжело выдохнул Янсен.
Некогда чудовищно толстый владелец закрывшегося видеопроката всё ещё был тучным, но заметно похудел. Эйстейн, однако, отметил, что кожа похудеть следом не успела, и в результате Янсен стал похож на кресло-мешок с ногами и головой. Эйстейн не стал спрашивать бывшего начальника, не рак ли у него, хотя мысль напрашивалась сама собой. Янсен щёлкнул выключателем за дверью и, переваливаясь и покачиваясь, двинулся вглубь помещения, словно переносившего на несколько десятилетий назад.
Эйстейн пошёл следом. В нос ударил запах прежних времён: подвала, влажных ковров, табачного дыма и, конечно, сладковатый запах полиэтилена и ПВХ от кассет VHS. Пустые обложки всё ещё стояли на полках.
— Ты ведь под конец уже здесь не работал? — пропыхтел Янсен, шаркая между самыми новыми хитами тех лет, которые всегда стояли ближе всего ко входу: «Гладиатор», «Матрица», «Красота по-американски», «Шестое чувство».
— Нет, — сказал Эйстейн. — Почему с помещением ничего не сделали?
— Ты спрашиваешь, почему никто не хочет арендовать подвал в жилом районе на Экеберге? — Янсен простонал чуть громче; видимо, так он смеялся.
Они дошли до отдела вечных фаворитов: «Титаник», «Схватка», «Семь», «Криминальное чтиво», «Побег из Шоушенка».
— После закрытия я в офисе ничего не трогал, так что всё должно быть там, — сказал Янсен. — Но зачем тебе обязательно нужна именно эта кассета?
— Как я говорил, для кинофестиваля, который мы устраиваем. А кассеты с «Исцелением» нигде не достать.
Эйстейн подумывал сказать правду — что помогает приятелю из полиции, — но передумал: у Янсена было две судимости за уклонение от налогов, и подозрительность была у него в крови.
— Да, говорил, — сказал Янсен. — Но разве нельзя найти фильм на каком-нибудь стриминге?
— Это чисто VHS-фестиваль, Янсен.
— VHS-фестиваль?
— Ну как с винилом. Нас много таких, кому цифровые форматы кажутся слишком стерильными и мёртвыми. На VHS картинка просто лучше.
— Такого я ещё не слышал. Но как хотите.
Они миновали норвежские фильмы, которые, как когда-то заметил Эйстейн, по какой-то причине всегда оказывались у торцевых стен видеопрокатов. Вместо того чтобы идти прямо к стойке, они свернули в мало посещаемую дальнюю часть, где усталая, гудящая люминесцентная лампа то гасла, то снова вспыхивала. Именно там когда-то стояло «Исцеление» — рядом с подборкой более или менее классических фильмов из неанглоязычных стран и другими жестокими фильмами, которые никто не хотел брать. Эйстейн мельком увидел «Техасскую резню бензопилой 3», «Кровавую вечеринку», «Убийцу с электродрелью» и фильм, который когда-то сам настоял закупить, — итальянский метаслэшер «StageFright» 1987 года.
Янсен отпер маленький офис без окон. Свет там был подключён к тому же выключателю, что и в остальном магазине, поэтому комнату уже заливал белый свет.
— Ищи сам, — сказал Янсен и показал на полки, прогнувшиеся под тяжестью папок-регистраторов.
Эйстейн увидел, что на корешке каждой была наклейка: «НЕ ВОЗВРАЩЕНО».
— Ничего себе. Не помню, чтобы невозвращённых фильмов было столько.
— Ты ведь ушёл до того, как всё стало совсем плохо, — сказал Янсен. — Знаешь, именно это в конце концов добило нас, независимых. Не то чтобы нас всё равно не добили бы, но под конец люди просто перестали возвращать кассеты.