— Что заставляет тебя так думать?
— Многое. Например, то, что ты пришёл один. Ты видел моих детей. Ты работал в Бангкоке и знаешь, из какой жизни я сюда приехала. Ты встретил ростовщика, ты знаешь, что они придут за мной, если я не заплачу, и что ни ты, ни полиция не сможете меня защитить. Ты знаешь, что Биргер просто неправильно понял и не дождался двенадцати месяцев.
— Если не считать того, что времени не было: срок погашения долга наступил.
— Тебя не так трудно читать, как ты, возможно, думаешь, Харри Холе. Да, у тебя есть все основания пойти к начальству с этим. Тебя похвалят. Будут уважать. Идеальное начало на новой работе, правда? И всё равно ты меня отпустишь.
Харри всё поворачивал и поворачивал чашку, дно скребло по столешнице.
— Откуда такая уверенность?
— Люди видят твой шрам и думают, что ты должен быть жестоким, раз с тобой случилось что-то настолько жестокое. Но это сидит у тебя в глазах, Харри. Сидит у тебя в глазах.
— И что, по-твоему, ты там видишь? Ангела?
Она покачала головой.
— Слабость, Харри.
Он усмехнулся.
— Ого. Это не особенно располагает меня к тому, чтобы тебя отпустить.
— Нет, это хорошая слабость. Та, что называется человечностью. Та, с которой мы ничего не можем поделать, от которой, возможно, даже хотели бы избавиться. Мы ей подвластны, и именно она делает этот мир пригодным для жизни.
Харри посмотрел мимо неё, в окно, в темноту. Вздохнул. Чёрт побери.
Харри прошёл одиннадцать из семнадцати этажей, когда ответил на звонок.
— Все трое были причастны к киноиндустрии, — сказал Олег без вступления. — Более того, все они сотрудничали с одним и тем же режиссёром.
— Мм. И?
— У случайностей тоже есть предел, разве нет?
— Не по мнению одного астрофизика, чьё имя я сейчас не вспомню: он считал, что вероятность возникновения жизни такая же, как если бы торнадо пронёсся через мусорный бак и собрал Boeing 737. А жизнь, как известно, возникла.
— Его звали Фред Хойл, он говорил о спонтанном, случайном возникновении жизни в клетке, и смысл был в том, что жизнь не могла возникнуть случайно, что она должна была быть создана.
— Правда? — Харри остановился и прислушался, восстанавливая дыхание. — Ну вот, похоронил мой коронный номер для светских вечеринок.
Олег рассмеялся.
— Ты запыхался. А лифт не пробовал?
— И тут ты меня подловил.
— Да брось, ты издеваешься, ведь это ты не веришь в случайности.
— Ладно, — сказал Харри и вытащил пачку сигарет. — Кто режиссёр?
— Антон Вам. Снял фильм про норвежского героя войны.
— Сейчас фильмов про норвежских героев войны больше, чем норвежских героев войны, так что тебе придётся быть чуть конкретнее.
— Не помню, но прямо сейчас он снимает фильм про 331-ю эскадрилью. Норвежцы, которые летали за союзников во время Второй мировой.
— Ладно, таких и правда было немало.
— Завтра они снимают на киностудии в Яре. Поедешь со мной?
— Я?
— Заберу тебя в восемь.
— Ты забыл, что я работаю, мальчик?
— Нет. Но я случайно знаю, что у тебя дело Неслунда.
— Ах вот как? Ну, с делом Неслунда я, возможно, закончил.
— Да?
Харри сунул сигарету между губ.
— В этой лестничной клетке такое чёртово эхо, так что поговорим завтра. Ровно в восемь.
На улице ещё было темно, когда машина катилась со скоростью двадцать километров в час между виллами и заснеженными садами престижной западной части Осло. Окна и деревья были со вкусом украшены к Рождеству по одному и тому же неписаному своду правил, без всяких экстравагантных излишеств, которые можно было увидеть на востоке. У дяди Эйстейна рождественские огни висели на выгоревшем остове автомобиля, стоявшем на керамзитобетонных блоках перед гаражом. Олег притормозил перед очередным лежачим полицейским.
У Харри зазвонил телефон. Это был Клементс.
— Тебя не было на утреннем совещании, Холе.
— Занят делом, шеф.
— Утреннее совещание важнее.
— Важнее дела?
— Думаю, ты меня услышал. Это не должно повторится.
— Обещаю попробовать, шеф.
— Не называй меня шефом в таком тоне, пожалуйста.
— Ого, сколько всего надо запомнить. Мы можем уже повесить трубку?
На другом конце связь оборвалась.
Олег посмотрел на Харри.
— Уже обзавёлся новыми друзьями?
— Ты же меня знаешь.
Олег рассмеялся.
— Знаешь что? Пожалуйста, дай нашему новому психологу провести на тебе тест Big Five. Я сказал ей, что ты кандидат на рекордно низкий балл по agreeableness (доброжелательности).