— Что-нибудь ещё пропало? — спросила Сири Хеймен.
— Нет.
— Взлом, и украдена только камера?
— Да, но это было единственное действительно ценное, что я там увидел.
— Что мы знаем о парне? — спросил Малик Хан.
— Судимостей нет, — сказал Харри. — Он говорит, что всю жизнь занимался кино. Довольно рано ушёл из производства — на жизнь этим было не заработать. Стал консультантом государственных кинофондов, то есть тех, кто распределяет поддержку.
— Типичный бюрократ?
— Ну, впечатление он производил скорее эксцентричного художника.
— Его… отвергали? — крикнул Скарре, рассмеялся и огляделся, но не смог добиться от остальных никакой реакции.
— Если он был тем, кто решал, кто получит киноподдержку, то скорее это он отвергал, — сказала Сири.
— Что ты хочешь делать с ним дальше? — спросила Катрине.
— Ну, — сказал Харри. — Если кража ненастоящая, то она хорошо замаскирована. Если бы я был Хаугеном и собирался убивать людей, я бы не использовал камеру, которую легко опознать и по которой можно выйти на меня, хотя заранее поданное заявление о краже, конечно, помогло бы.
— Значит, ты не считаешь, что нам надо наблюдать за Хаугеном?
Харри пожал плечами.
— Даже не факт, что использована его камера; это может быть камера, купленная за границей. Мы проверим его телефон. Почту. Если не появится ничего подозрительного, думаю, ресурсы лучше использовать в других местах. Я попросил Хаугена составить список всех, кто знал, что у него есть такая камера. Он сказал, что попробует, но это большинство людей, с которыми он имел дело в киносреде, плюс куча других.
— OK, спасибо, — сказала Катрине. — Что с 16-миллиметровым следом, Малик?
— Кинолаборатории в Осло говорят, что им уже несколько недель ничего не приносили на проявку. Мы сотрудничаем с Европолом, который проверяет лаборатории в Праге, Будапеште, Риге, Таллине и других городах, где работают с 16-миллиметровой плёнкой и куда её могли успеть отправить самолётом из Осло, чтобы сканированную копию вернули по сети в течение суток. То есть до того момента, когда цифровое видео появилось в сети. Но пока ничего. Мы сообщаем лабораториям, какой материал ищем, но они, по их словам, не смотрят то, что проявляют для клиентов. Вообще, работа с 16-миллиметровой плёнкой, похоже, довольно подпольная сфера, так что до многих мы не достучались, а некоторые просто не хотят говорить нам, кто их клиенты. Но мы не сдаёмся.
— OK, — сказала Катрине. — Переходим к следующему пункту. Сообщения от населения. Вульф?
Вульф поднялся неохотно, под аккомпанемент глубокого вздоха.
— В целом? Чертовски много, но и новый мировой рекорд по количеству чепухи. Вот те, что надо отработать…
Полчаса спустя, выходя с утреннего совещания, Харри подошёл к Хильде Витт.
— Понимаю, ты продолжишь с нами работать, — сказал он.
— Да. Мне даже где-то выделили стол.
— М-м. Тогда, может, съездишь со мной на место убийства Вама?
— Потому что тебе нужен психолог или водитель?
Харри криво улыбнулся.
— Возможно, и то и другое.
За покрытыми инеем окнами машины казалось, будто Бог выдохнул на город морозным паром и заставил его застыть, чтобы всё двигалось чуть медленнее: люди на тротуарах, машины, трамваи — даже светофоры будто переключались медленнее.
Витт и Харри проехали мимо наркомана, который выглядел так, словно окончательно примёрз к месту: согнувшись вперёд, вытянув подбородок, он застыл в позе, технически невозможной с точки зрения равновесия.
— Наш отвергнутый школьный стрелок, — сказал Харри, пока они ехали под мостом Ватерланнс-бру, где голуби сидели, тесно прижавшись друг к другу. — Какой у него мотив?
— А ты как думаешь?
— Месть и известность? Но не обязательно в таком порядке?
— Видео указывают на желание известности, да. Но большинством массовых стрелков прежде всего движет общая ярость, так что я поставила бы месть на первое место.
— Они обычно заранее выкладывают предупреждения. Разве это не крик о помощи?
Витт покачала головой.
— Я знаю, что многие исследователи так утверждают, и согласна, что ими движут ненависть к себе и отчаяние. Но я думаю, они уже отказались от всякой надежды на помощь; это не то, чего они ищут. Насилие — форма самоповреждения, наслаждение от того, что видишь, как страдает и разрушается то, что ты ненавидишь, включая самого себя.