— Деньги?
— Да. Или другие… услуги.
— Понимаю.
— На какое-то время это сделало меня мелким садистом, иначе не скажешь. Я выполнял свою работу, не брал взяток и рекомендовал проекты, в которые верил. Но заодно наслаждался приятным бонусом — смотреть, как другие унижаются. Я мог пригласить на собеседование авторов проекта без малейшей художественной или коммерческой перспективы, заранее зная, что шансов у них нет, — только ради того, чтобы увидеть, как люди, вошедшие уверенными и заносчивыми, постепенно сдуваются и впадают в отчаяние: мои вопросы становятся всё критичнее, и до них доходит, что их пригласили не за деньгами, а чтобы снять с них стружку. Так что я нажил несколько врагов.
— Но теперь вы уже не… э-э… садист?
— Садист, только частично лишённый полномочий. — Он устало улыбнулся. — Когда фонд объединили с другими программами поддержки и создали Норвежский институт кино, число штатных консультантов сократили. Гендерный баланс был официальной политикой, а поскольку я родился с членом…
Он развёл руками, и Катрине увидела, что свитер у него промок от пота. Она кивнула, хотя сильно сомневалась, что причиной увольнения был один лишь гендерный баланс.
— Теперь я внештатный консультант, и институт время от времени даёт мне задания. Так что кое-какая власть у меня всё ещё есть.
— Понимаю. Хорошо, Хауген, заполните анкету, а я передам ваше обращение дальше.
Хауген глухо и горько рассмеялся.
— Простите? — спросила Катрине.
— Будто слушаю самого себя. Мы оба знаем, что на практике решение принимаете вы. И вы его уже приняли.
Катрине посмотрела на него. Кивнула.
— Как вы, вероятно, понимаете, ресурсы у нас ограничены, а конкретной угрозы вы назвать не можете. Вы работаете дома?
— Отчасти. Консультанты могут почти даром арендовать маленькие кабинеты в «Фильмпаркене».
— Хорошо. В любом случае советую вам соблюдать осторожность, запирать дверь дома и, возможно, сменить замок. В анкете перечислены и другие рекомендуемые меры безопасности.
Хауген простонал.
— И это всё?
Нет, — хотелось сказать ей. Не дайте себя убить. Только не после того, как пришли сюда просить полицейскую охрану.
— Мне жаль, — сказала она.
— Спасибо, что смог прийти.
Ламай отступила в сторону, пропуская Харри в квартиру. Она провела его в маленькую комнату, где из мебели был только низкий столик с позолоченной статуэткой Будды, тремя горящими свечами, чашей с фруктами, чайником и двумя чашками.
Ламай без усилий опустилась на паркет перед алтарём и жестом велела Харри сделать то же. Он присел на корточки.
— Ниже, — сказала она. — Мы всегда должны находиться ниже глаз Будды.
Он подчинился, принял чашку чая и молча пил горький напиток маленькими глотками.
— Да, — наконец сказала она. — Ко мне приходили дважды. Сначала датчанин. С ним была женщина с татуировкой на шее.
— М-м. Как всё прошло?
— Я сделала, как ты велел: показала им документ, подтверждающий, что скоро получу страховую выплату.
— Они дали отсрочку до выплаты?
— Да. При условии, что получат всю сумму.
— Всю? Но это же…
— Да, почти вдвое больше долга Биргера. Они назвали это процентами за просрочку. Вернутся в день выплаты.
— М-м.
— Это всего лишь деньги, мы как-нибудь справимся. Но мне страшно.
— Понимаю.
— Вторым был мужчина, которого я помню по «Проповеднику». Его зовут Роберт Брандт, он сценарист. Сказал, что речь идёт о фильме, который он снимает. Об убийстве. Некто Клементс из страховой компании сообщил ему, что ты занимался делом Биргера. Он хотел поговорить со мной о тебе. — Она отчаянно посмотрела на Харри. — Я отказалась, и в конце концов он ушёл. Но если он копает это дело, потому что подозревает, как всё произошло, неприятности будут не только у меня, но и у тебя, Харри.
Харри положил руку ей на плечо.
— Успокойся, Ламай. Его интересует не дело твоего мужа, а я. Так ты его знаешь?
— Только помню со времён, когда работала гримёром. И ещё помню, что он уже тогда собирался снимать собственный фильм. Бедняга.
— Почему бедняга?
— Потому что удаётся лишь немногим избранным. Помню, например, одного молодого человека — почти мальчика, — который был так уверен в себе. Говорил, что ждёт только согласия кинофонда и инвестора, обещавшего деньги. Он был так счастлив. Я думала: каждый день, когда он ничего от них не слышит, — счастливый, потому что мечта пока жива. Но Брандт был другим. Он злился. Считал личным оскорблением то, что идиоты снимают фильмы, а он вынужден ждать и тем временем писать идиотские сценарии для других идиотов.