А третьим ударом стала рука, державшая револьвер.
Харри сидел в своём кабинете без окон и смотрел на единственный источник света — экран с поисковым запросом «Роберт Брандт». Ни в реестре судимостей, ни во внутренних полицейских отчётах он ничего не нашёл. Впрочем, и не ожидал: следственная группа в обычном порядке проверила всех из окружения жертв, и имя Брандта нигде не всплыло. Однако теперь оно всё же появилось — как метка, привязанная к отчёту более чем двадцатилетней давности, составленному Мортеном Рёрвигом из «Объединённого отдела профилактики полиции». Самого отчёта не было: его явно удалили.
Харри нашёл номер Рёрвига и позвонил.
Рёрвиг уже вышел на пенсию и не помнил ни отчёта, ни Роберта Брандта.
— По правилам мы удаляем все документы с именами несовершеннолетних правонарушителей через пятнадцать лет после достижения ими совершеннолетия.
— Значит, Брандт мог быть юным правонарушителем?
— Да. Оперативные сотрудники профилактики присматривали за юными правонарушителями, регулярно с ними беседовали. Старались найти общий язык, не читая нравоучений. Стать человеком, которому они со временем начинают доверять и которого действительно слушают. Поэтому мы брали на эти должности молодых полицейских, чтобы они могли стать добрыми старшими братьями или сёстрами в среде, где хватало дурных примеров.
— У меня был коллега, Ронни Стиансен, который первый год после Полицейской академии проработал в вашем отделе.
— Да, верно. Какая трагическая авария. Постойте, теперь я вспомнил Брандта. Худой, такой эксцентричный тип художника?
— Пожалуй, да.
— Помню, он очень привязался к Ронни. Даже можно сказать, слишком. В этом и была его проблема.
— Проблема?
— Детдомовец. Нарушение привязанности. Бродячий кот, который идёт за тобой до самого дома и просится внутрь, понимаете?
Ночами он проникал в машины, но ничего не крал. Просто сидел там совершенно один на заднем сиденье. Объяснял Ронни, что автомобиль кажется ему самым личным местом — даже более личным, чем дома. В машине, по его словам, можно приблизиться к владельцу. Познакомиться. Если машина семейная, а обычно так и было, он мог почувствовать себя членом семьи. Безумие, верно? Но все мы иногда немного сходим с ума. Как бы там ни было, насколько помню, с Брандтом всё закончилось хорошо. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе… Я не путаю, или это вы ехали с ним, когда Ронни разбился насмерть?
Харри откашлялся.
— Я был в машине. Спасибо за помощь, Рёрвиг.
— Рад, если помог. Если действительно помог.
Харри закончил разговор. Долго смотрел в стену.
Глубоко вдохнул и взглянул на часы. У него был сеанс терапии.
Трюм не знал, сколько пролежал без сознания, прежде чем снова открыл глаза. Всё вокруг было мягким и холодным, и он понял, что лежит на спине в снегу. Попытался поднять руки, но безуспешно. Возможно, удар повредил нерв или что-то в мозге. Зато он по-прежнему видел. Например, верёвку, натянутую между двумя стволами. И всё же немного двигаться мог. Он приподнял голову, и его ослепил свет из дверей амбара. В свет вошёл силуэт и опустился перед ним на колени.
— Кто ты? — простонал Трюм.
— Роберт Брандт.
Мужчина наклонился ближе. Возможно, он нажал на пульт: во всяком случае, позади него зажёгся свет, и Трюм увидел лицо. Да, это был Брандт, чьи фотографии он встречал в Filmmagasinet. Но голос звучал не так спокойно, как по телефону. Может быть, потому что Брандт плакал. Он действительно плакал. Большие мокрые слёзы катились из огромных голубых глаз.
— Что ты собираешься сделать?
— Убить тебя, — сказал Брандт и поднял руку. В ней был большой нож.
— Я думал, вы уже это сделали, — сказал Трюм и снова уронил голову в снег.
Он закрыл глаза — такая навалилась усталость.
Он умрёт, сомнений не было. По крайней мере, телесная часть мозга, похоже, в этом не сомневалась: наверное, поэтому перед ним на большой скорости прокручивалась вся жизнь.
Самым удручающим было то, что в мелькавшей под веками истории совсем не было ярких моментов.
Трюм снова открыл глаза.
Как жаль, что не видно звёзд. Это было бы хоть что-то.
Тёплая ладонь легла ему на затылок. Вцепилась в волосы и оттянула голову назад.
Не сильно — сильно не требовалось.
Лишь настолько, чтобы обнажить горло.
— Моральный мазохизм, — сказала Хильде Витт и закинула ногу на ногу.