Эйнштейн доказал, что пространство, время, скорость и масса должны рассматриваться не как абсолютные величины, а как величины относительные, находящиеся во взаимосвязи друг с другом. Когда в 1920 году британская экспедиция во время солнечного затмения действительно зафиксировала отклонение лучей света в гравитационном поле Солнца, теория Эйнштейна, казалось, была подтверждена.
В те дни перед многими учеными встал вопрос: как то, что они открыли, можно соединить с религией? Чем ближе они подступали к основным элементам жизни, тем конкретней они задавались вопросом о том, каким планом руководствовался Бог. Есть ли вообще Бог? И хотя Эйнштейн поколебал исходные точки бытия, он неуклонно верил в существование Бога. Кроме того, он придерживался представления Исаака Ньютона, что пространство и время исчисляемы.
И Эйнштейн нашел ответ на вопрос, каким образом появился Бог. Он верил в Бога, который «проявляется в гармонии законов сущего, а не в Бога, который занимается судьбой и действиями людей». Так, опираясь на философа Баруха Спинозу (1632–1677), Эйнштейн письменно ответил в 1929 году на вопрос, направленный ему по телеграфу одним нью-йоркским раввином.
Тем не менее эйнштейновская картина Бога, которому не нужны людские молитвы, но который удерживает все важные процессы развития жизни в причинной взаимосвязи, сразу дала трещину.
Причиной стала упомянутая выше квантовая механика. В 1900 году немецкий физик Макс Планк открыл, что энергия отдается не непрерывно, а партиями в небольших количествах, так называемыми «квантами». Это открытие произвело сенсацию. Ибо, если энергия возникает пучками, то как в таком случае обстоит дело с принятым до сих пор исчисляемым постоянством процессов развития в природе? Этот вопрос еще до эйнштейновской теории относительности пошатнул, казалось бы, крепко сцементированные законы Ньютона.
В Германии и Дании ученые и мыслители взялись за кванты. Возникла новая область науки — квантовая физика, или квантовая механика. Ее важнейшими представителями были Вернер Гейзенберг (1901–1976), Нильс Бор (1885–1962) и Макс Борн (1882–1970). Они пришли к заключению, что внутри атома протекают процессы, которые невозможно определить заранее, поскольку они подчиняются некоему принципу случайности. В так называемой Копенгагенской интерпретации 1926–1927 годов они сделали вывод, что движения частиц можно выразить только в вероятностях. Тем самым они потрясли не только твердую до сих пор веру в неограниченную власть объяснений естествознания, но прежде всего поставили под вопрос религиозную веру Эйнштейна. То обстоятельство, что в природных процессах была неизвестность, которая могла подвергнуть сомнению существование Божьего промысла, он принять не хотел.
В принципе речь шла о вопросе, который мы часто задаем себе даже в повседневности: «Существуют ли случайности?» Исчислимы ли точно определенные процессы развития природы, или их можно установить только приблизительно расчетом вероятностей? Для Эйнштейна допущение, что в природе действуют принципы случайности, не вязалось с его представлением о «гармонии законов природы, в которых проявляется высший разум». Случайно протекающие процессы не вязались прежде всего с точкой зрения Спинозы о предопределенности всех природных событий, которую разделял Эйнштейн. В этой системе мира Бог — не азартный игрок, и поэтому в ней нет случайностей, а то, что мы называем случаем, оказывается лишь скудостью научного опыта или знаний о скрытой стороне происходящего. Отказ Эйнштейна принять представление о Боге как азартном игроке резюмируется знаменитой цитатой: «Бог не играет в кости». Первоначально она появляется у Эйнштейна в несколько иной формулировке. В письме Максу Борну от четвертого декабря 1926 года он пишет: «Теория доказывает нам многое, но к тайне Старика она нас не приближает. Во всяком случае, я убежден в том, что Он не играет в кости».