В антологии «Delitiae poetarum Germanorum», опубликованной Яном Грутером (1560–1627) в 1612 году, пражский врач Маттиас Борбониус (1566–1629) передает ставшую знаменитой фразу Лотаря в форме «Omnia mutantur, nos et mutamur in illis» («Все меняется, и мы меняемся тоже»). Более элегантную в языковом отношении версию «Tempora mutantur, nos et mutamur in illis» («Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними») можно найти в вышедшей еще в 1575 году книге Андреаса Гартнера «Proverbialia dicteria». Этот вариант более употребителен. Обычно цитата используется как комментарий к переменам, произошедшим в личной или общественной жизни, которые неизбежно изменяют и людей.
22. Верю, чтобы понимать
Ансельм Кентерберийский (1033–1109)
Судя по имени, можно подумать, что он англичанин. Но это было бы большой ошибкой. Ансельм родился в итальянском Пьемонте, в семье состоятельного и влиятельного графа Гандольфо, губернатора Аосты. На родине его и по сей день называют Ансельмо д'Аосто.
Ансельм, мать которого умерла рано, уже пятнадцатилетним юношей хотел уйти в монастырь. Однако отец, готовивший мальчика к политической карьере, был категорически против. Разочарованный Ансельм молился Богу и просил послать ем у болезнь. Он и в самом деле тяжело заболел, и даже пришлось опасаться за его жизнь. Но отца это не смягчило. Более того, он оказал на местного аббата такое сильное давление, что тот тоже отказал юноше в исполнении его желания. Ансельм снова выздоровел и затаенно ждал совершеннолетия. Достигнув его и разругавшись с отцом, он покинул родительский дом и родину. В возрасте двадцати шести лет — по тогдашним понятиям уже далеко не молодым человеком — Ансельм отправился в Нормандию и поступил послушником в бенедиктинский монастырь Бек. Там Ансельм углубил свои научные познания и превратился в одного из выдающихся авторов, писавших на латыни.
Одной веры ему было недостаточно. Ансельм хотел большего. Бог должен был стать началом, серединой и концом всего мышления. Достичь этого он собирался средствами разума. К тому времени, когда он стал бекским аббатом, относится появление его сочинения «Proslogion». Заголовок, по-гречески означающий «Обращение», указывает на содержание. Ибо Ансельм сформулировал текст, как молитву к Богу. В одном месте говорится: «Но мне хотелось бы хоть немного понять Твою истину, в которую мое сердце верит и которую любит. И я хочу не понимать, чтобы верить, а верю, чтобы понимать. И еще верю, что никогда бы не смог понять, если б не верил».
Слова Ансельма «credo ut intelligam» («верю, чтобы понимать») кажутся менее строгими, чем похожие слова из Библии. В латинском переводе Книги Исайи (7, 9) значится: «nisi credideritis: non intelligetis» («если не поверите, не поймете»). Христианин, который полагает себя правым, может прочитать это так: «Если ты не придерживаешься моего мнения, значит, ты веришь неправильно». А после такого высказывания любая дискуссия невозможна.
Однако не начал ли и Ансельм дискуссию, результат которой был заранее известен? Сказав, что он верит, чтобы понимать, он дал вере преимущество перед разумом. Ансельм даже не задавался вопросом, есть ли Бог. Для него было несомненно: Бог есть. И поскольку он верил, чтобы понимать, вопрос о Боге сводился у него к разумному доказательству бытия Бога. Для этого он позволил себе изощренный логический ход: в «Proslogion» Ансельм говорит: Бог есть «то, больше чего нельзя себе ничего помыслить» («aliquid quo nihil maius cogitari possit»). Стало быть, Бог является неким совершенством. С чем, в общем-то, согласится всякий — не важно, верит он в существование Бога или нет. Далее следует уловка Ансельма. Ибо он делает такой вывод: если что-либо совершенно, то, значит, оно уже существует. Иначе оно было бы несовершенно. Поскольку раньше мы сказали, что совершеннее Бога ничего нет, стало быть, Он существует. Этим для Ансельма доказательство исчерпывалось.
Ход мыслей Ансельма стал известен в истории философии как онтологическое доказательство бытия Бога. Хотя само понятие впервые появилось в трудах Иммануила Канта и Кристиана Вольфа лишь в XVIII веке. Кант прокомментировал мысли Ансельма, приведя знаменитый пример со ста талерами: «Сто воображаемых талеров — то же, что сто настоящих талеров, но последние еще и существуют. Впрочем, и это, — с легкой иронией добавлял Кант, — не делает их совершенными». Он пришел к заключению, что цепь рассуждений Ансельма замкнута на саму себя и потому логически неверна. Аналогичным образом еще при жизни Ансельма выразился бенедиктинский монах по имени Гаунило из Мармутье. В своем сочинении «Liber pro insipiente» («Книга в защиту безумца») он подверг сомнению «доказательство» Ансельма, аргументируя, как и Кант, что он-де может представить себе совершенный остров, но от одного представления тот сушим не станет. За «дерзновение» противоречить выводам Ансельма церковь постановила подвергнуть Гаунило монастырскому аресту.