Когда в 1618 году разразилась Тридцатилетняя война, Декарт, за год до этого вступивший в голландскую армию, принял участие в походах в Богемию и Германию. Католик Декарт нанимался как в католические, так и в протестантские войска. Он был убежден, что воюют не за правую веру, а за господство на территории Германии. По поводу этого господства и спорили крупные европейские державы. Сам Декарт, вероятно, участия в боевых действиях не принимал. Он был тыловым офицером, находясь в так называемом этапе, и его это вполне устраивало. Потому что ему первым делом хотелось посмотреть мир и людей. На зимней квартире в 1619 году, близ Ульма, в душной, жарко натопленной комнате ему, должно быть, и явилось то видение, которое он счел целью своей жизни: объединение науки на совершенно новых принципах, прежде всего без заданных схоластикой общих условий христианского учения.
В последующие годы Декарт часто пускался в путешествия, прерываемые долговременными остановками в Париже. Там его близким другом стал паулинский монах и философ Марен Мерсенн. Только через него можно было с 1628 года вступить в контакт с Декартом, который, занявшись научной работой в Голландии, снова повел совершенно уединенный образ жизни. Когда — не позднее 1631 года — Декарт написал там свой первый труд, он узнал об осуждении Галилео Галилея римской инквизицией. Декарта это известие поразило до глубины души. В свое уже готовое для напечатания сочинение он включил галилеевскую теорию вращения Земли. Теперь он не решился публично высказывать свои мысли и даже уничтожил большую часть материалов. Лишь четыре года спустя выдержки были опубликованы в сочинении «Discours de la methode» («Рассуждение о методе»), которые он из осторожности сначала издал анонимно. Сегодня эта тонкая книга — одно из самых известных произведений философской литературы, потрясшее мир фразой: «Я мыслю, следовательно, существую». В первоначальном французском тексте было написано: «Je pense, done je soi». И лишь в латинском переводе этой фразы в 1644 году получилось гораздо более лаконичное и знаменитое выражение «cogito ergo sum».
Что же особенного было в этой фразе? Современному человеку она кажется почти банальной. Однако она способствовала изменению представления человека о мире и жизни. Слова «я мыслю, следовательно, существую» свидетельствуют о том, что Декарт сделал сомнение методом своей науки и предпосылкой всякого познания. Сомнение не было для Декарта тем, что могло на минуту возникнуть, а потом просто и быстро — как этому до сих пор учили схоласты — быть прояснено исходя из Библии или трудов Аристотеля. Наблюдения и научные выводы Николая Коперника и Галилео Галилея уже позволили родиться сомнению во взглядах, прежде без колебаний принимавшихся на веру. Они открыли то, что противоречит библейским и аристотелевским истинам.
Декарт, искавший правило, равно применимое для всех наук, пришел к выводу, что отныне следует сомневаться во всем. Однако осознание этого еще не давало ничего нового, не продвигало вперед. Скептики конца XVI столетия указывали на то, что восприятие нельзя определить однозначно: один человек видит цвет моря синим, тогда как другой считает его серым, а третий — и вовсе бирюзовым. Из этого скептики заключали, что точные науки невозможны, и таким образом снова возвращались к Аристотелю, который не доверял человеческим чувствам. Но именно в данном пункте, в моменте осознания того факта, что все, что он видел и мыслил, может оказаться ошибочным и неверным, Декарт совершил смелый революционный переворот. Если ничто из воспринимаемого нами не надежно и может оказаться плодом воображении, значит, ничто не надежно и для остального мира, для всего вокруг нас. Стало быть, нет ничего, что устояло бы перед радикальным сомнением Декарта? И все же Декарт обретает почву под ногами. И даже твердую. Ибо его вдруг осеняет мысль, что при всей ненадежности одно можно констатировать твердо: он сомневается, он думает. А тот факт, что он думает, подтверждает, что он, по меньшей мере, наличествует: «Я мыслю, следовательно, существую». Эта уверенность, по словам Декарта, должна быть исходным пунктом всей философии.
Снова встав на твердую почву, Декарт огляделся вокруг, и мир предстал другим. В центре внимания находились уже не явления, не объекты, а собственное сознание. И Декарт был уверен: истинным может считаться лишь то, что точно так же определенно, как мыслящее Я. Поэтому он сделал заключение, что в мире объектов и восприятия следует полагаться только на то, что можно однозначно измерить. Поскольку краски, вкус, запахи неизмеримы, он отставляет их на задний план. Телесный мир, напротив, достоверен. Ибо величина и движение поддаются измерению.