Прудон был самоучкой. Детство его прошло в бедности. Его отец, винодел, при попытке добиться самостоятельности потерпел неудачу. До двенадцатилетнего возраста Прудон, работая пастухом, помогал семье добывать средства к существованию и из-за этого вынужден был даже бросить школу. Наконец ему посчастливилось пройти обучение на наборщика. Он много читал и приобрел обширные знания. Когда он захотел устроить типографию в родном Безансоне, его затея кончилась тем же, что и прежняя попытка отца, — фиаско. Прудону было уже двадцать восемь лет, когда благодаря написанному им эссе о грамматике он получил стипендию академии своего родного города. Он отправился в Париж и там в очередной раз столкнулся с социальными и политическими вопросами того времени. В 1840 году он опубликовал свое знаменитое полемическое сочинение под заглавием «Qu'est-ce que la propriété?» («Что такое собственность?»). Ответ он дал в тексте: «La propriété c'est le vol!» («Собственность — это воровство»).
Это провокационное высказывание, которое он позаимствовал у Жака Пьера Бриссо, одного из видных деятелей французской революции, быстро приводит к ошибочному толкованию идей Прудона. Поскольку он ни в коей мере не был противником частной собственности как таковой. Однако доходы и товары, не приобретенные собственным трудом, он считал неправильными. Прудон осознанно разделял «владение» и «собственность». Владением для него были товары, предназначенные для личного употребления, а собственностью — капитал, машины и недвижимое имущество. За то, что Прудон держался принципа владения для одиночки, коммунисты прозвали его «мещанским социалистом».
Прудона не беспокоило, что он мыслил скорее идеально, чем рационально и что его системе недостает научного основания. Он был индивидуалистом и гордился тем, что имел возможность самостоятельно добывать знания. Несмотря на общность платформы, он не мог сдружиться с возникающими социализмом и коммунизмом. Такой человек во времена резких противоречий должен был, без сомнения, оказаться меж двух огней. Так оно и случилось. Левые упрекали его в том, что он хотел не уничтожить классовую систему капитализма, а только «примирить» классы. Приверженцы же существующей капиталистической системы хозяйствования полагали, что Прудон недооценивает ее приспособляемость и прогрессивность. Но Прудон мирился с нападками. Он не хотел ни к кому примыкать. Эта черта была его характерной особенностью. Таким образом, находясь под влиянием индивидуалистического мира, он отклонил также концепцию централизованно управляемого государства. Что в период расцвета национальных чувств и идей было — по крайней мере, среди вольнодумных мыслителей — редкостью, поскольку те в большинстве случаев по-прежнему связывали мысль о национальном государстве с успехами французского народа и его революции. Для них национальное государство означало свободу, Прудон же в централизованном государстве, напротив, усматривал несвободу. Он полагал, что сосуществование людей лучше регулируется без государства. Общество должно организовываться в маленьких автономных единствах (здесь явно прослеживается пример его родины — Франш-Конте), а таких вышестоящих учреждений, как государство и церковь, быть не должно. В деньгах тоже нет необходимости. Их можно было бы заменить системой, построенной на взаимообмене товарами многих мелких производителей. Тем самым доход в конечном счете получается только благодаря собственному труду либо через обмен товарами, которые опять же возникли в результате собственного труда. Поскольку ничего не переходит по наследству, собственность не могла бы накапливаться, и никому не удалось бы приобрести экономическую или политическую власть над другими.
Карл Маркс, неоднократно встречавший Прудона в Париже и сначала очень его ценивший, в 1846 году пригласил его к сотрудничеству в молодом коммунистическом движении. Однако Прудон разглядел в Марксе склонность к тоталитаризму. Вежливо, но категорично он семнадцатого мая отверг просьбу Маркса такими словами: «Давайте, ради Бога, после того как мы разрушили все априорные догмы, не мечтать о том, чтобы теперь воздействовать на людей доктринами». Затем: «Давайте и впредь по-хорошему и лояльно спорить, подавая миру пример приобретенной и дальновидной толерантности, но давайте не будем — поскольку мы стоим во главе движения — превращаться в вождей новой нетерпимости и не выступать апостолами новой религии, даже если эта религия оказывается религией логики, религией разума». И наконец: «Давайте никогда не рассматривать вопрос исчерпанным, и даже если мы исчерпали свой последний аргумент, давайте начнем сначала — если в том возникает необходимость, с красноречием и иронией. При таких условиях я охотно присоединюсь к вашему объединению. В противном случае — нет!»