– И как, получается? – в голосе Капли зазвучали смешинки.
– Пока не очень.
– Наверное, потому что она голодная. Вот и вредничает.
– Очень надеюсь, что причина только в этом.
– Курицу? – женщина воткнула вилы в сено и уперла руки в бока, пристально рассматривая гостей. – Два гулда.
– За курицу? – охнула Понча. – Она из золота что ли?
– А за жаренную три. Их сейчас служители Хура скупают – пытаются умилостивить, чтобы он так горько не плакал.
Понча многозначительно посмотрела на Каплю, которая демонстративно ковыряла носком грязь, в которую превратился двор.
– А так как я вижу, что она вам очень нужна, то четыре. И ночлег. Темнеет. И поможешь мне водосток починить – ты, вижу, рукастая. А то от мужа не дождешься, бездельник. А по двору скоро на лодке нужно будет плавать.
– А где ваш муж?
– Пьет с дружками третий день. Говорит, что у него от такой погоды разыгралась «хмурость и апатия», – женщина смачно сплюнула. – Так что, берете курицу?
– Может сухарями обойдешься? – умоляюще спросила Понча, ощупывая тощий кошелек.
– Курицу хочу! – твердо заявила Капля. – И молока.
Женщина плотоядно улыбнулась:
– А за молоком к соседям нужно идти. А может и хлеба хочешь?
– Конечно хочу! А лучше булку!
– Будет тебе булка, деточка.
– Сколько с меня вместе с ночлегом? – тяжело вздохнула Понча.
– А сколько есть? – поинтересовалась женщина и засмеялась грубым смехом своей немудреной шутке.
В то время как Капля расправлялась с аппетитной курочкой, прихлебывая молоко из огромной для нее глиняной кружки и не забывая обдирать с пышной булки сладкую посыпку, Понча с Гретой, как представилась женщина, в сгущающихся сумерках пытались пристроить на место деревянный желоб.
– Прожорливая она у тебя, – заметила Грета, держа тяжелую деревяшку на весу, пока Понча вбивала гвозди.
– Вся в отца. Чуть выше, пожалуйста.
– Дочка?
– Не дай бог.
Женщина хмыкнула.
– Не удивлюсь, если она тебе ничего не оставит.
– Не страшно. Все!
Понча одним движением вставила паз последнего желоба на место, и вода, до этого хлеставшая куда попало, журча, устремилась прочь за пределы двора.
– Мусор забивал желоб – вот он и обрушился. Я поставила там крыльчатку – будет создавать пульсацию в водяном потоке, которая не даст мусору накапливаться.
– Ох, – радостно хлопнула себя по животу женщина, ничего не понявшая из последней фразы. – Красота!
– Сбросишь пару гулдов?
– Сейчас же, – уже вполне добродушно рассмеялась та. – А вот каши с салом дам – вон какая худая. Откуда только сила такая?
– Я тоже вся в отца.
Ночлегом оказался сеновал с кинутой рогожкой и парой шерстяных колючих одеял.
Капля тут же свернулась калачиком, и, уткнувшись Понче в подмышку, засопела. А вот Понче не спалось. Скреблись где-то мыши. Переступала корова в стойле. Ухнула за окном ночная птица.
Отец.
Она давно не вспоминала о нем. Все времени не было. Интересно, а он о ней вспоминает? Припомнила строгое, словно вырезанное из камня лицо. Суровые брови. Плотно сжатые губы. И молчание. Она уходила, а он не сказал ничего. Так и стучал в своей кузне молотом, прервавшись лишь на секунду. Он считает ее мечту блажью и глупостью. А для нее это было, как ей так казалось и сейчас кажется, целью жизни.
На глаза навернулись непрошенные слезы.
Может бросить все и вернуться домой? Отказаться от мечты. Он ее, конечно примет назад. Молча. И она тоже сможет есть курицу, пить молоко и быть маленькой капризной безответственной девочкой, во всем полагаясь на старших братьев.
Но ведь столько уже сделано! И столько предстоит сделать! Да и не может она бросить доверившихся ей людей. Пончиния, может быть, и смогла. А вот Понча – уже не может.
Девушка, успокоенная такими мыслями, аккуратно повернулась на бок, стараясь не разбудить девочку, и, закутавшись с головой в одеяло, крепко уснула.
– И сколько ты отдала? – поинтересовалась Капля, расчесывая волосы старым беззубым гребнем, подаренным ей расщедрившейся Гретой.
– Восемь гульдов с завтраком, – недовольно буркнула Понча.
– А это много?
– Мой рабочий на установке в месяц получает четыре.
– Немного, – успокоилась девчонка. – Ты же не рабочий, а хозяйка поселения. Значит у тебя много-много гульдов.
– У меня их нет совсем – это деньги поселка и их очень даже не «много-много».
– Тем более незачем так кукситься, раз не твои. А когда мы будем обедать?
Понча, глянув на едва начавшее подниматься солнце, только скрипнула зубами.
Хребет неумолимо приближался. Девушка гнала паровел почти на максимальной скорости, которую мог выдавать двигатель. Угольный ящик начал показывать дно – добраться бы до первых отрогов, где можно найти топливо. Ну или хотя бы деревья, хоть на дровах паровик развивал довольно посредственную тягу. Да и денег на куриц оставалось все меньше.