Мне повезло. Подойдя ближе, я сперва услышал характерный скрип сгребаемого снега, а затем увидел, как она расчищает дорожку от калитки к дому. Услышав мои шаги, она обернулась. За четверть века она постарела, морщины сильнее изрезали лицо, их стало больше. И все же она откидывала снег лопатой с изяществом, которое не вязалось с ее возрастом.
– Добрый вечер! – на всякий случай сказал я погромче.
– Да не кричи, милай! Я хорошо слышу. Помню тебя, Матюша, как же, – она воткнула лопату в сугроб и оперлась на нее. – Речь, смотрю, у тебя гладкая до сих пор, значит не поэтому пришел. Ну идем внутрь тогда, расскажешь.
Я послушно последовал за ней в дом. Хотя снаружи он выглядел довольно депрессивно из-за старых кирпичей и облезлых наличников, внутри был не хуже моей городской квартиры. Свежие обои, современная мебель и техника, никакого запаха «бабушкиного дома». Раздевшись, баба Нюра устроилась в большом кресле напротив телевизора, видимо, ее излюбленном месте, и кивнула мне – рассказывай, мол.
– У меня умерла жена. Я хочу поговорить с ней. Хоть раз. Хотя бы немного послушать ее голос.
– Ты, милай, странного хочешь. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, оставь их. У тебя разве своих забот нет?
– Мне все это говорят: друзья, психологи. Забудь, мол, и отпусти. А я полгода уже спать не могу. Я думать ни о чем не могу, только глаза закрою – стоит передо мной мертвая. Это ведь я ее нашел. Хорошо хоть, дочки дома не было. – Я увидел, что она колеблется и добавил: – Я знаю, что это возможно, должен быть способ.
Баба Нюра вздохнула.
– Умные все стали! Знают много, а толку? Я тебе, ми-лай, расскажу, как сделать, но только ты сам всем заниматься должен, никого больше не впутывай. И два условия есть. Во-первых, нельзя оборачиваться. Она за спиной у тебя стоять будет, а ты на нее даже не смотри, и зеркало напротив не ставь. Во-вторых, до рассвета ей уйти нужно, не пытайся задержать ее. С этим справишься?
Я энергично закивал.
– Ну, милай, бери листочек и записывай.
Домой я вернулся уже к ночи. Зашел, стараясь не шуметь, заглянул в комнату Маринки – спит. Достал из кладовки свечу и закрылся на кухне. На холодильнике под магнитом обнаружилась записка: «Папа! Уроки я сделала, ужин поела. Ты тоже поешь и ложись спать! М». Мне ненадолго стало стыдно. После смерти матери, глядя на мое состояние, она как будто взвалила на себя роль взрослой. Следила, чтобы я нормально ел, ходил в чистой одежде, не запускал здоровье. Шестнадцатилетняя дочь не должна так беспокоиться о дееспособном отце. Тем больше у меня было причин прийти в норму, успокоиться.
Я приоткрыл окно.
«Дверь не вздумай открывать, а то к тебе все Черлакское кладбище придет…»
Сел за стол спиной к окну, зажег свечу. Тихонько включил наугад на телефоне что-то из плейлиста Вероники.
«Музыка нужна, что-то мелодичное, чтобы сторож уснул».
Я так и не понял, про какого сторожа говорила баба Нюра, а переспрашивать не стал. Заиграла какая-то фолковая песня с арфой в аранжировке – то, что надо.
Я положил перед собой листок с текстом и набрал в грудь побольше воздуха.
– Стану я, не благословясь, пойду не перекрестясь, не дверьми, не воротами, а дымным окном да подвальным бревном, положу шапку под пяту, под пяту, не на сыру землю, не на сыру землю, да в черный сапог, а в том сапогу побегу я в темный лес…
Как я ни старался, понимая отдельные слова заговора, уловить общий смысл или хотя бы понять его «сюжет», у меня не получалось. Вся надежда была на то, что баб Нюра помнила его правильно, а я записал без ошибок.
– …ни днем, ни ночью, ни утром, ни в полдень. Слово мое крепко!
Пару минут было очень тихо. На кухне, с окном, открытым прямо в декабрь, быстро становилось зябко. Женский голос пел под арфу о каком-то князе, а мое сердце бухало в груди, как большой барабан.
– Чем я занимаюсь вообще? Тридцать семь лет – ума нет…
Прошло еще с полминуты, песня закончилась, началась следующая, и тут мне на плечо сзади опустилась рука.
– Привет, муж. – Голос Вероники. Ее голос, настоящий, не как в кошмаре. Она говорила «муж» с той самой интонацией со скрытым вызовом. Дескать, ты еще не раздумал, еще хочешь быть мои мужем? Даже после семнадцати лет в браке ей не приелась эта шутка.
Я накрыл ее руку своей. Она оказалась теплой и податливой, как я ее запомнил.
– Я люблю тебя. Мне без тебя очень плохо. – К своему стыду я понял, что так и не придумал, что именно ей сказать, до конца не верил, что придется. Поэтому просто выпалил то, что было в голове все это время.
– Я тоже люблю тебя. И… я так глупо умерла. Ну вот каков шанс упасть в собственной ванной и разбить голову? – она говорила как-то отстраненно, словно речь шла о разбитой чашке. – Такая я дурочка…