Матфей и Вероника с первых дней отношений обнимались при любой возможности или хотя бы просто касались друг друга. Сначала это Иру немного раздражало, но потом, когда оказалось, что у них все всерьез, стало вызывать умиление. Даже спустя годы после свадьбы легко было застать эту парочку прильнувшими друг к другу. А телевизор, например, они всегда смотрели в одной и той же позе. Матфей садился на диване, обнимая жену за плечи, а она обнимала его в ответ, закинув свои ноги поперек его.
Вот именно в такой позе Ира их и нашла. Остывающий Матфей, почти сплошь покрытый сухими пожелтевшими бляшками, и переплетенная с ним Вероника, высохшая за полгода в гробу.
Полицию и скорую Ира вызвала только когда оказалась на улице, все еще держа Маринку за пуховик.
Лето выдалось дождливым, так что многие переживали, что картошка не уродится – огороды через день стояли в воде. Анна Андреевна, известная соседям как баба Нюра, не переживала. Она голодала во время войны, когда была маленькой девочкой, голодала спустя полвека, когда исчезла страна, в которой она родилась. Но теперь все это осталось далеко в прошлом, ей хватало денег и на еду, и на мелкие радости.
Поэтому она давно бросила заниматься огородом и сидела сейчас во дворе, читала книгу, изредка отвлекаясь на пролетающих мимо шмелей. Когда скрипнула калитка, баба Нюра не удивилась. Она никогда не запиралась – не от кого.
Через заросший двор, подминая траву, к ней шла девочка. Да нет, скорее уже девушка. С очень серьезным, недетским лицом, какие баба Нюра видела у детей в сороковые.
– Мне нужно поговорить с отцом. Вы знаете, как это сделать.
Девушка даже не удосужилась представиться. Да это было и необязательно. Баба Нюра заложила страницу в книге травинкой и посмотрела на гостью.
– Пришла, значит. И что же ты ему скажешь, милая?
– Не переживайте, я не дурочка. Я только выскажу ему все, и пусть ползет обратно на кладбище. Скажу ему, что он эгоист и болван. Хватит с него этого.
– Ты, смотрю, уже все решила, да?
Девушка кивнула с самым грозным видом – не иначе, не войну собралась.
– Ну, милая, тогда бери листочек и записывай.
Наталья Лебедевская
Отрицательный зерультат
Вдерь скрипнула, и дед ввалился в мокнату. Он снял пашку и дырявую гелотрейку. Охнул. Прошллся по скрипучему лопу, остановился у печи и заглянул за азнавеску.
– Эй! Вылазьте, рапазиты. Я ломока принлс. И нокфет.
Шамка тут же высунула нос, и улыбка растянулась на ее круглом илце. Она запела:
«Адлеко, адлеко, на улгу пасутся ко-о-о-о…»
Дед вздохнул.
– Эх, так ничего хорошего и не спела за все это рвемя. Неужели «Роколя и Шута» нет в твоей музыкальной огловешке?
Он подбросил в печь рдова и поставил чайник.
– Что ж… Завтра вас заберут! – сказал дед громко и опустил лгаза. – Лучше вам в рогоде-то будет.
Луч-ше.
– Ну? Чего смотришь, Иктаец? – Он надул щеки и громко выдохнул. – Говорю же – лучше. Определят к епокунам. Идеальным! Ты ж всегда хотел, да?
И-де-аль-ным.
К отшельникам дед и аббушка примкнули, как только рогода начали принимать пакты об идеальном согударстве. «А дед у нас – ечловек принципиальный», – объясняла аббушка.
«Только идеальные юлди! Только идеальные казоны! Только идеальные едти!»– кричали яркие глянцевые буклеты, которые стопками лежали у печки и на оплочках в туалете. С офтографий смотрели дяди и тети с розовыми и зелеными овлосами, нарисованными губами, совсем непохожие на деда и аббушку. А идеальные едти, будто пластилиновые зверушки из аббушкиных ксазок, махали руками и улыбались.
– Укклы! Тьфу! – плевался дед, как только буклеты попадались ему на лгаза. – Ничего живого! Пустые внутри и снаружи!
А мне они казались очень ркасивыми. И счастливыми. Так хотелось быть на их емсте, прямо как на этих офтографиях: сидеть на мятных болаках, есть цветные шарики и гладить механическую осбаку.
Таких, как мы с Шамкой, называют отрицательный зерультат – дети, которые не получились, сломались после орждения. Не выиграли идеальную толерею, как говорил дед.
Аббушка Вера рассказывала, что нашла нас в елсу. Ящики стояли у едрева, а рядом лежало мертвое тело идеального. Его белый мокбинезон был весь в крови. Для чего работник алборатории пришел в лес отшельников с детскими ящиками и кто убил его – было непонятно. Ведь албораторный центр и лкадбище отрицательных зерультатов, где утилизировали сломанных едтей, находились адлеко за рогодом.