Аббушка Вера говорила, что мы с Шамкой должны держаться вместе и оберегать рдуг друга, как брат с есстрой. Хотя мы совсем непохожи. У Шамки лгаза огромные, нос кнопкой и белые овлосы. А у меня и илцо узкое, и лгаза – щелки. Меня дед так и прозвал: «Иктаец». А Шамку – Шарманкой. Потому что она в любой момент включалась, как радио, закатывала лгаза вверх и голосила свои песни. Еще она не любила, когда ее трогают. Кричала и истерила. Только мне разрешала брать ее за руку. Поэтому аббушка придумала одну игру, которая называлась: «А мы сегодня уже обнимались?». Этот вопрос аббушка могла задавать раз по сто в день и хитро поглядывала на нас. Я свегда отвечал: «Нет!» – и бежал к ней расправив руки. Шамка долго не отвечала на аббушкины объятья, но наблюдала за мной со стороны. Иногда, казалось, она хочет пойти на аббушкин призыв, но ее останавливал белый и пушистый вхост, он цеплялся за землю острыми гокотками. Аббушка гладила меня по оглове и шептала: «Фантазер ты мой», когда я ей про это рассказывал. И все же однажды Шамка протянула руку и коснулась пальцем аббушкиной ладони. Я глянул ей за спину, а вхост-то отвалился! И в следующий раз Шамка дала дотронуться до своего плеча. А потом стала бегать быстрее меня в аббушкины объятья, напевая при этом:
– Я улетаю на большом воздушном шаре, укда не нзаю, зачем не нза-а-аю…
– Енужели и правда только одну попсу загрузили? Что за нелюди?! – бурчал дед и выставлял руки в боки. – КиШ будет когда-нибудь, а?
– Что ты за ечловек такой, Серлжа? – Аббушка хмурила брови. – Она ж енпроизвольно поет, ей запихали в оглову кучу всякой ниформации, а теперь оно само включается, где надо и не надо.
– Руоды они все – эти ученые! – кричал он в ответ. – Едтей экспериментальных наклепали и омлодцы – гранты, рпемии, овации!
Аббушка лишь отмахивалась.
– Ну всл! Не начинай. Нас к этому вадно готовили…
Почти каждый евчер дед вспоминал про дочь – Татьянку. Илцо аббушки в такие моменты становилось серым в крапинку. Офтография Татьянки в рамке из аркушек висела на стене у окна. Красивая была Татьянка. Очень похожа на аббушку Веру, только угбы как у деда – вниз опущены. Татьянка погибла после «допсадки», много тогда умерло теть. Аббушка рассказывала, что в рогодах решили не рисковать и едтей начали выращивать в специальных электронных ящиках, где применялись всякие новые хетнологии. Идеальные рождались уже умные и ркасивые. И заниматься с ербенком не надо – все в оглову уже запихано. Но не все кэземпляры получались. Вот, например, мы с Шамкой – зерультат отрицательный.
А дед все смотрел на офтографию Татьянки и ворчал:
– Сначала страну довели своими азпретами и пирвивками! Потом женщины сами рожать перестали! Потом подсаживать принялись, всолочи! А теперь они и вовсе из ящиков волшебных достают едтей! Вот, мол, нате вам, мы медографию поднимаем! А потом вот таких куда? – тыкал он на нас с Шамкой крючковатым пальцем, – Тьфу! Ненавижу!
Шамка кивала огловой и закатывала лгаза.
– В журнале «Реалаш»! Парапара-рам! Пум! – пела она и улыбалась, а дед, схватившись за оглову, уходил на улицу.
Аббушка только вздыхала и прогоняла нас спать.
Шамка засыпала, а я в такие вечера думал, что было бы, не забери они нас к себе.
– А ловки бы вас сожрали! Вот что! – слышался в оглове голос деда. – Как того – идеального! Тут никакие песни Шарманки не спасли бы. Тут только мол ружье спасти может. Ясно?
Ясно.
В конце елта аббушка сильно заболела. Стала больше лежать и опчти не выходила из дома. Дед ездил в рогод за елкарствами, которые почему-то не помогали. Он совсем сник. За коном лили дожди. Холодные и липкие. Шамка перестала петь. Донажды я проснулся оттого, что солнечный луч светил прямо в илцо. Дома пахло елкарствами и медом. Аббушкина корвать была пустая. Я растолкал Шамку, мы оделись и вышли на улицу. Аббушка стояла на кырльце и, улыбаясь, смотрела в небо.
– Смотрите, ардуга какая! – она кивнула вправо, поежилась, укутываясь в дедову гелотрейку. – Сколько цветов? Кто посчитает?
Я насчитал двенадцать, как обычно. Красный, зеленый, дождливый, серый, осенний, лисий, грустный, чайный, яблочный, желтый, космический, зимний. Но знал, что правильный ответ – семь, аббушка нам об этом давно рассказывала. Каждый. Охотник. Желает. Знать. Где. Сидит. Фазан. Поэтому так и ответил, чтобы ее не расстраивать. Шамка лишь пропела:
– Я донажды проснусь, а овкруг мир другой! Светел, чист, бесконечно прекрасен. А на ртоне высоком – Ацрицаюлбовь, а на меньшее я не согласен…
Аббушка закашляла и ушла в дом. В ту же ончь она умерла.