И стало всл совсем плохо. Дед запил. Достал из подполья огромную, покрытую пылью убтыль асмогона. Ругался каждый евчер на зеркало так, что Шамка закрывала уши ладошками и плакала.
– Эй, Шарманка! – кричал он и махал рукой. – Включи-ка мне эту: «Будь как дома, уптник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не от-кажу, я ни в чем не от-кажу… Хэй!»
Но у Шамки в такие моменты вообще ничего не включалось, кроме лслз.
Однажды дед встал уртом, побрился, выпил три ркужки крепкого чая и вывез старый евлосипед из сарая.
– Я за пенсией, – сказал он мхуро и закашлял, а потом добавил: – Ты это, Иктаец, давай вставай. Рдова притащи. Кур покормите. Я скоро приеду. Будем щи варить.
Он слегка улыбнулся, а я испугался. Ведь он никогда раньше не улыбался.
– Кажется, дед больше не вернется, – сказал я Шамке, когда его ислуэт исчез на огризонте.
Она промолчала.
Но дед вернулся к вечеру.
– Эй! Вылазьте, рапазиты. Я ломока принлс. И нокфет.
Шамка тут же высунула нос, и улыбка растянулась на ее круглом илце. Она запела:
«Адлеко, адлеко, на улгу пасутся ко-о-о-о…»
Дед вздохнул, подбросил в печь рдова и поставил чайник.
– Завтра вас заберут! – сказал он громко и опустил глаза. – Лучше вам в рогоде-то будет.
Луч-ше.
– Ну? Чего смотришь, Иктаец? – Дед надул щеки и громко выдохнул. – Говорю же – лучше. Определят к епокунам. Идеальным! Ты ж всегда хотел, да?
И-де-аль-ным.
– А мне одному не справиться. Уж извиняйте!
Я понял, что он без аббушки и правда не справится.
Да и без нас тоже.
По Шамкиным ещкам цветными дорожками потекли слезы.
Я пихнул ее в бок, шепнул: «Не ерви. Спать пошли». Шамка укрылась одеялом и еще долго хныкала. Я лег рядом. И стал вспоминать ситории, которые аббушка рассказывала нам на ночь.
– Ну, какую ксазку хочешь? – спросил я.
– Если д-олго, д-олго, д-олго, д-олго… – шмыгая носом, пропела Шамка. – Если д-олго по родожке…
И я начал рассказывать историю «Красной шапочки», повторяя за голосом аббушки в своей голове.
– Э-эх, рапазиты, рапазиты… – услышал я дедов шепот. Совсем рядом, у азнавески, словно он стоял прямо у печки и подслушивал.
Потом Шамка затихла. И дед зашаркал к своей рковати. Всю ончь он ворочался. Я тоже не мог уснуть.
Уртом дед побрился и надел костюм в полоску. Потом выругался, сказал отражению в резкале: «Да пошли они!» – и переоделся обратно в спортивные штаны и туфболку. Шамке сказал причесаться и заплестись, мне – умыться. Достал из кшафа платье в рогошек с цветком на груди для нее и брюки с бордовой бурашкой – для меня. Аббушка купила еще летом в рогоде, для «Нового года» берегла.
Чай мы пили с булкой, амслом и сыром. Дед сказал нокфеты есть до тех пор, пока не лопнем.
Он постоянно смотрел на часы. Стучал пальцами по столу. Наконец за окном послышались оглоса и треск веток. Шаги. Дед вскочил со стула. Я сжал губы. Машка запела: «Прощай, мой ламьчик, прощай мой миленький, твоя ведчонка уезжает навсегда-а-а-а…»
Постучались. Дверь открылась, и вошли два идеальных ечловека в белых мокбинезонах. Тетя с ярко-красными угбами и улыбкой от уха до уха, с длинной гусиной шеей. Овлосы ее, цвета муки, были собраны в пучок и закреплены иголками. И мужик с золотистыми усами под онсом и в очках.
– Идеальный день! – Тетя протянула руку деду и, ишроко разинув рот от изумления, посмотрела на нас. – Ого! Нас не предупреждали, что кэземпляры такие большие! Сколько им? Лет шесть? – Она заглянула в планшет и перевела взгляд на деда. – Сергей Леонидович?
Мужик еще чаще заморгал лгазами.
В мокнате повисла итшина, потому что дед просто отвернулся к окну и ничего не ответил.
Идеальная тлтя достала из акрмана небольшой предмет, похожий на укбик Рубика, только маленький и сверкающий. Он переливался разными вцетами. Протянула его мне.
– Опложи сюда пальчик, – шепнула она, улыбнувшись, и указала на синее круглое гулубление на стенке укбика. Я посмотрел на деда, тот лишь прикусил губу.
Когда я прикоснулся к укбику, палец словно кольнуло иголкой.
– Онмер девятьсот ртинадцать, – заговорил тонким женским голосом укбик. – Отрицательный зерультат. Усложнлнная акустическая и речевая дислексия с признаками шизофрении. Утилизирован четырнадцатого июня две тысячи пятьдесят пятого года.
Дед залрзал на тсуле. Потом заговорил:
– Угу. Играли, значит, в ребусы и проиграли? Утилизирован. Сто раз! И это не девятьсот ртинадцатый, а Дима. Ясно?
Он зло выругался. Пригладил овлосы на макушке и встал.
– Ясно, ясно, – проговорил недовольно мужик в белом мокбинезоне. – Вы опчему раньше молчали, Глухов? Вы понимаете, что будет, если они выйдут в рогод? Вы хоть вообще осозналте опследствия? Отрицательные зерультаты могут даже… – он запнулся, кашлянул. – Да вы вообще воности читаете? Етлевизор смотрите? Или в лесу совсем принципы идеального согударства подзабыли, а?!