Все это лето мы с мамой собирали для нее капсулу. Мама называла капсулу «шкатулка» или «миелофон» – говорила, это из старого фильма. Я начинал смотреть, но мне показалось, все слишком неторопливо, слишком… странно. Как будто в прошлом изо всех сил пытались придумать будущее. А мамина шкатулочка была не будущей и не прошлой, самой настоящей. Хотя, конечно, воспоминания в ней хранились из прошлого, и воспроизводить их мама станет уже в будущем, когда улетит. Она говорит, года на два, а там как пойдет. Может, немного задержится, а может, наоборот, вернется быстрей. Она заканчивала докторантуру после почти пятнадцатилетнего перерыва – еще бы, попробуй тут управься за месяц с практикой, экзаменами и всем прочим. Она спросила меня еще до того, как решилась: как я к этому отнесусь? Ну, что останусь один в Глазове на два года. Я сказал, норм, не маленький. Мама рассмеялась. Мама иногда смеется, я так люблю ее смех, но глаза у нее при этом все равно грустные.
И вот перед ее отъездом мы ходили и собирали ей шкатулочку воспоминаний, капсулу, как это официально называлось.
Это оказалось приятно – бродить по улицам. Везде, где деревья вырубили в последние годы, нынче повырастало вдвойне. Я правда никогда не видел Глазов таким зеленым: площадь перед культурным центром вся заросла, Театральный сквер разросся, возле ГУМа шиповника видимо-невидимо, во дворах – просто настоящие луга. Раз в неделю ночью летали распылители, обрабатывали все от клещей и вредителей. Но вроде не было случаев укусов.
– Тут три березы срубили, когда я училась в школе. – Мама наклоняется, касается пальцами молодой травы. – Чтобы расширить стадион.
Я оглядываюсь. Непохоже, конечно, чтобы тут что-то срубали… Берез – целая роща. Мама, как будто слышит мои мысли, говорит:
– На площади Свободы раньше целая березовая роща была, представляешь? – И смеется. Потому что, конечно, теперь-то я представляю: там теперь снова роща, и даже в жаркие дни прохладно, тенисто, и от ветра тени листьев подпрыгивают, в воздухе такая рябь, будто кружева. Мама рассказывает, как в детстве они бегали между этими березами, играли. Спрашиваю:
– Возьмешь это?
– Да, возьму.
И мы идем на площадь. Мама набирает в циркониевую, переливающуюся на солнце капсулу воздух и вкладывает ее в поцарапанный автомат записи возле кинотеатра. Говорит:
– Вот, раньше в Ижевск ездили, чтоб записывать. А теперь в каждом дворе есть.
– Хорошо бы в каждом доме, – вздыхаю я. Мама смеется, автомат тихонько щелкает, капсула выпадает мне на ладонь. Теплая.
Вокруг дремотно и тихо: голоса из сквера за кинотеатром, голуби, воробьи. Даже не представляю, как раньше было, когда общественный транспорт был шумный. Мама говорила, в больших города идешь вдоль шоссе, и невозможно разговаривать, даже себя не слышишь. В Глазове, конечно, и в те времена было потише, но все равно… Как так жить – идешь и даже себя не слышишь?
– Зайдем к памятнику Короленко? Мы там с одноклассниками раньше проводили уборку территории каждую весну. Все злились, никто не хотел. Пыльно, грязно…
Мама отводит выбившиеся волосы с лица, я смотрю на нее, запоминая. Спрашиваю:
– Зачем тогда хочешь в капсулу это?
– Так потом-то хорошо было. Все смеялись, мы жгли мусор. Потом шли в школу, пили в классе газировку, пиццу заказывали…
Мама опять улыбается. Как я люблю, когда она улыбается.
– Ну пойдем тогда.
Мы проходим мимо бывшего «Магнита», в котором теперь пункт по ремонту интерфейсов, доходим до памятника Владимиру Короленко. Он стоит в конце аллеи, среди бархатцев и анютиных глазок, спокойный и сдержанный. Я знаю, что он жил в Глазове в девятнадцатом веке – в политической ссылке – старался помогать людям, действовал аккуратно и вежливо и играл по дурацким чужим бюрократическим правилам – а что было делать? И иногда добивался своего.
Мама говорит: будь как елка. Я иногда говорю про себя: будь как Короленко.
Прикладываю ладонь к памятнику. Камень теплый от солнца, и как будто что-то гудит с той стороны. Мама тоже прикладывает к камню ладонь и собирает в капсулу воздух.
Ближайший аппарат – возле аптеки через дорогу. Пока память записывается, я читаю объявление на двери: «Если после воспроизведения воспоминаний у вас длительное время сохраняется тревога, обращайтесь к специалисту». А если и у мамы из-за шкатулки сохранится тревога – там, в докторантуре?..