– Кир? Ки-ир!
– А?
– Мороженое хочешь?
Судя по интонации, мама окликает уже не впервые. Конечно, хочу. И вот мы сидим на лавочке автобусной остановки, над пыльной стеклянной крышей нависает тополь, а экран лениво перелистывает маршруты. А мы едим мороженое: мама эскимо, я – фруктовый лед. Столько всего изменилось со времен Короленко; интересно, мороженое – тоже?
– Мам.
– Мм?
– Мам. А если у тебя сохранится тревога? После воспоминаний, после капсулы? Там хоть есть доктора какие-то? На всякий случай?..
– Конечно, есть. – Мама сминает обертку от эскимо в шарик. Ищет глазами ближайший ППБО, не находит – даже странно, их всегда ставят у остановок, – и сует шарик в карман. – Дома переработаю… Слушай, Кир. Ты чего так нервничаешь? Я не в первый раз еду в командировку и не первая, кто собирает капсулу. Жека твой тоже собирал перед училищем. Так ведь?
– Ага.
– Ну. Все ведь хорошо.
– Да… Но…
«Но ты в первый раз едешь так надолго».
«Но ты еще никогда не воспроизводила воспоминания».
«Но ты мне важней Жеки, мам».
Ничего этого не говорю, только вздыхаю. Мама обнимает за плечи, притягивает к себе. Недоеденное мороженое мажет по губам.
– Мам!
– Чумазый. Дай вытру. – Мама слюнявит палец, вытирает мне уголок рта, как маленькому. – Не переживай, Кир. Я тебе буду звонить.
Звонить, ага.
Киваю.
Звонить – это все равно не то. Это все равно не живые руки, не тепло, не дыхание, не солнце сквозь стеклянную крышу на мамином виске.
Интересно, а воспоминания из капсулы – они как? Живые? Или как звонки?
– Домой?
Мама смотрит вверх, влево. Размышляет с секунду.
– Давай еще зайдем во двор по Барамзиной. Я там наберу, и домой.
Киваю.
Я знаю, что мама жила где-то на Барамзиной в детстве. Давным-давно. Я несколько раз бывал с ней в тех дворах и теперь немного ориентируюсь: вот тут был клуб, тут – пустырь за школой. Школа до сих пор стоит, но теперь это обучающий центр: не среднее, а высшее специальное образование. Учат на сетевых врачей и урбанистов-экологов. Я даже думал поступать туда какое-то время.
Окна бывшей школы кажутся темными, почти черными. Листва – почти золотой. Солнце слепит глаза, мы с мамой, шагая в ногу, пересекаем двор. В середине тропинки мама останавливается и раздвигает траву руками. Столько цветов:
васильки, одуванчики, луговые ромашки, другие мелкие травки и колоски, которым я не знаю названия.
– Мы делали куколок из одуванчиков, – задумчиво говорит мама. – Кормили их кашей из лопухов. Делали человечков из кленов…
– Я помню человечков из клена! – оживляюсь я. – Мам, а ты?..
Она понимает. Улыбается. Находит подходящую веточку, отламывает, нежно гладит листья, будто извиняясь перед деревом. И делает мне человечка, как в детстве: лохматая голова из крохотных листьев, ручки-веточки и ножки – поломанный пополам стебелек. Я верчу человечка в руках, пальцы в зеленом соке, пахнет свежо и легко. Пока я заставляю его плясать на ладони, мама наполняет капсулу. Потом просит:
– Подожди меня, ладно? Вон, на лавочке. Я недолго.
Мне немного обидно, но я тоже понимаю: она, наверное, хочет побыть одна. В конце концов, когда она тут жила, когда были все эти воспоминания, – меня еще не было.
Выхожу из травы на асфальтовый пятачок, сажусь на лавочку у подъезда. О, а тут ППБО есть! Зашвыриваю внутрь обертку от фруктового льда, ППБО урчит, фырчит и растворяет ее в три с половиной секунды. Еще бы, столько солнца сегодня, столько энергии.
Мама все так же стоит посреди тропинки. Сначала смотрит на дом, возле которого я устроился: старый, розовый, четырехэтажный. Потом оборачивается и глядит на дом напротив: такой же четырехэтажный, но уже желтый. Запрокидывает голову.
Между домами – стоянка, рябина, много берез. Сухонькая тропинка и море травы. Чирикают воробьи. Я вожу ногами по асфальту, рассматриваю человечка из клена, размышляю: если я оставлю его на земле, он прорастет? В детстве я верил это, так и делал. Конечно, ни один человечек не пророс. Но сейчас, учитывая весь Лес вокруг… Кто знает?
Аккуратно пристраиваю человечка возле ствола тополя. Встаю, отряхиваю ладони и вижу маму: она стоит, все еще запрокинув голову, сцепив у груди руки. Ей как будто хорошо и грустно одновременно. И она, кажется, совсем забыла про капсулу.
Тихо-тихо подхожу ближе. Встаю рядом. Высоко в небе с едва слышным гулом проносится самолет – белая искорка. Мама, словно очнувшись, наполняет капсулу, случайно касается моей руки локтем, и я вижу быстрее, чем промельк, ее свеженабранные давние воспоминания: и этот двор, когда еще не было парковки и была ужасная, вся в рытвинах, асфальтовая дорога, и молочное пятнышко от одуванчикового стебля на запястье, и старый клуб, и скульптуры муз, и ступени, и сугробы, и разноцветные окна… Пахнет одновременно летом и снегом, идет дождь и жужжат шмели. На языке вкус облепихи и яблока. И мне тоже становится грустно. И хорошо.