– Деда, – позвала она. – А как одолеть-то холку того?
Деда Кованя тряхнул косматой головой, отчего посыпались вниз труха и пылица. Потом бросил жменю еловых шишек в играющее кострище, и пыхнуло оттуда пахучим дымом.
– Это едино мастеру горы под силу. Он выну защита наша.
Во как случается, подумала Малка, мастер горы может и злом стать, а может – защитой.
У Малки внутри сжалось, страсть как запереживала за отца. Мало того что все время дома нет, все по горам да болотам бродит, красную и черную руду и камни особые ищет, без них и жизнь не жизнь в лесах наших – ни зверя бить, ни нарядиться тебе. А гребни, а бусы? А торговать с чужаками пришлыми? Так еще и зла не думай, а то холку станешь, нежитью. А если и так, то сам ту нежить давай выручай-побеждай.
Нет, мастер горы злым быть не может. Не научен. Не привычно ему злое. Любовь и ласка – там сила его. Если просишь гору с уважением да ласков к ней, то и гора в ответ одарит тебя. И красотой, и добычей, и еще всем чего надобно.
Малка погладила камушек, который отец ей принес из-за хребта, что горбится на стороне закатного солнца. Цвет колдовской, сам закатный да с черными прожилками.
Хохотнул филин в глуши.
Малка оглянулась. За раскинутыми лапами сосен синело густое небо – ночь только занималась, и на хожение еще не вышли они – Сам-Ведмедь, Волк-волчище, Заяц белый да брат его сродный Заяц серый, Соболь-соболек. Только засветились две звездочки в аккурат над опушкой – то глаза Глухаря, он всегда поперед лезет, смотрит испуганно – есть ли кто рядом? Аще вон там у края неба просыпалось густо – то рога Лося-великана. Разумай, только Лось целиком из чащи ночного леса покажется и побежит по светящейся тропе – считай ночь и началась.
Дивно, вот окажись Малка в черном небесном лесу – какой бы она была? Какой звездочкой?
Так и задремала, а когда ветер скрипнул у порожка опушки старой сосной, Малка не испугалась, а только спросила:
– А что деда – если мастер горы со любовью в сердце умрет, с добром если?
– Если со любовью, то прорастут самоцветы – редкой красоты камушки. Спи, бегунок.
«Беляночка моя, глазки голубые искрящиеся, любопытные, сама как веточка – худющая, и в чем душа-то держится. Малка моя, Малочка. Так я речку ту назову», – мечтал Ирема, перепрыгивая с кочки на кочку. – «Речку в которой золотые чешуйки нашел. Много чешуек. Как если золотые рыбки там на нерест ходили и шкурку ободрали. А может оно и было так. Мир большой, а какие в нем зверушки да чудеса водятся, то нам людям не все ведомо».
Лес тревожно ворчал. Под ногами хлюпало. Места глухие – далеко зашел Ирема.
Рядом-то с домом все ужо выбрали. Самохват, бывший их мастер горы, когда-то сдал даровитые местечки самоедам да коптякам. За то Самохвату в ихних больших поселках почет был и завидное житье. Да недолго его чужаки привечали – выгнали. Гнилое нутро его и там наружу вылезло. Рыщет Самохват тоже теперь где-то рядом, высматривает, по-новому себя поставить хочет.
То ничего, коли правда речка золотая, так и мы заживем. Ни чета другим. Вдоволь в поселении будет всего. Всех Малочка-речка накормит, одарит.
Ирема скакал над болотом и радовался. А как выбрался на сухое, как показалась речка Мурзинка, вьющаяся серой змейкой меж золотых сосенок аж до самого дома, еще веселее пошагал.
Так и не заметил как земля из-под ноги ушла. И полетел он в сырое и темное. А потом наступила тьма.
Нога-то еще ничего – опираться на нее больно, но то пройдет, пройдет. А вот острый сук что пробил грудь, разломал, раздвинул ребра, до самого нутра достал – вот это страшно. Плохо это. Вытащишь и потечет наружу жизнь.
Ирема голову задрал и крикнул. От злости крикнул, от отчаянья. Края ямы, круглые, ровные уже не различимы были на фоне ночного неба.
Как же меня так угораздило?
Яма была свежая. На какого зверя выкопана? Кем – тоже не ведомо. Тут места шли ужо своим известные. Его тропа это. По ней он только ходит.
Сверху зашуршало и посыпались комья земли. Круг неба высветился красным по краю, и вылезла из тьмы в это красное, страшная да рогатая голова. Загыгыкала радостно. А потом огненная ветка раскидала тьму вокруг. И стало светло.
– Ирема! Ай да улов!
Подсвеченный ядовитым огнем скалился на Ирему с края ямы Самохват, прошлый мастер горы. Шапка на нем рогатая, самоедова, а рожа черная, прокопченая, блестит от жира медвежьего.
– Тю, я и думаю чем тут пахнет поганым, – ответил Ирема. Самохвату спуску давать никак нельзя – подлая душа, змеей вывернется, всякую доброту извернет да в свою пользу обернет. – Ты чего яму копал? Кого тут ловишь?