Его сознание, достигнув пика отчаяния и щемящей жалости к себе, к отцу, ко всем им, на секунду зацепилось еще за одно лицо – круглое, подростковое, с упрямыми глазами. Машка в шестнадцать, в оверсайз футболке с надписью «#на-удаленке», спорящая с ним на кухне о квантовой механике и смысле работы на «умирающем заводе».
– Ты же сам говорил, что будущее – за новыми технологиями, – тогда бросила она, размахивая вилкой. – А сидишь на этом своем «Прогрессе», который никуда не прогрессирует. Ты чего боишься-то, пап?
Он тогда отмахнулся, спрятался за шутку про «старую школу» и коммунальные тарифы. А сейчас, глядя на себя молодого, сидящего в прокуренной комнате общаги, вдруг остро почувствовал: Маша, по сути, была права. И если он все это время жил «не своей» жизнью, то что он ей, собственно, передал?
Эта мысль, вместо того чтобы утешить, только добавила внутреннего жжения. Хотелось одного – выскочить из собственной биографии хоть в каком-то месте, где он не чувствует себя ошибкой.
– Покажи мне! – вспыхнул внутри почти детский, беззвучный крик.
– Покажи мне, как должно было быть!
И машина, послушный инструмент, следуя протоколу, показала ему то, что он так отчаянно хотел увидеть, то, что годами лелеял в самых потаенных уголках своей души.
Мир взорвался цветом, светом и звуком. Его вырвало из серости общаги и перенесло на белоснежную, залитую солнцем палубу современного исследовательского судна где-то в холодных водах Белого моря. Резкий, соленый ветер бил в лицо, крики чаек пронзали воздух. В отражении стекла иллюминатора он увидел себя – другого. Загорелого, уверенного в своих движениях, с сетью мелких морщинок у глаз от смеха и постоянного соленого ветра. На его белом халате красовалась аккуратная бирка: «д.б.н. Аркадий Орлов, Институт океанологии РАН». Он увидел свою диссертацию по популяционной динамике арктических губок, защищенную блестяще и вызвавшую резонанс в научных кругах. Увидел свою лабораторию, пахнущую формалином, йодом и настоящим, живым морем. Увидел другую жену – ту самую девушку с горящими глазами с биофака, теперь уже доктора наук, Екатерину. Их общий дом в старом питерском доме с высокими потолками, полный книг, морских раковин, засушенных водорослей в рамках на стенах и постоянных, жарких споров о науке за поздним ужином. Почувствовал вкус свежежареной корюшки с лотков на набережной Невы. Это была красивая, яркая, насыщенная, интеллектуальная жизнь, полная открытий и путешествий. И он в ней был по-настоящему счастлив. Но почему-то на его рабочем столе в этой идеальной картинке, рядом с современным микроскопом, стояла та самая, пожелтевшая от времени открытка с «Медным всадником» от Лены. И он иногда, в редкие минуты задумчивости, брал ее в руки и смотрел на нее с той же старой, знакомой, тихой, непроходящей тоской.
Но чем дольше он, Аркадий, погружался в эту идеальную, нарисованную его же тоской жизнь, тем сильнее в нем росло странное, необъяснимое, тревожное чувство. Этот человек на палубе – был и не был им. Он был более романтичным, увлеченным, открытым, но менее… приземленным, менее устойчивым. В его идеальном питерском доме, за стопками научных книг и журналов, виднелись слои пыли на полках, немытая посуда в раковине, намек на творческий беспорядок, граничащий с бытовой беспомощностью. В его успешной, на первый взгляд, карьере сквозила неустроенность вольного исследователя, вечно находящегося в унизительных поисках грантов, вечно доказывающего чиновникам от науки важность своих «никому не нужных губок». Этот человек не прошел суровую школу выживания в лихие 90-е на московских улицах, не научился той стойкости, выдержке и упрямой, почти тупой инженерной логике, что позволили Аркадию-технарю держаться до последнего, сохранить в дальнейшем коллектив завода и хоть какую-то профессиональную честь.
Его взгляд упал на прикроватную тумбу в спальне. В реальной жизни там всегда стояла смешная, немного кривая керамическая вазочка – самодельный Машин подарок, увековечивший их давний спор о том, «что красивее – дымовая труба завода или птичье крыло». А тут – аккуратная стопка научных журналов. Осознание пришло не как мысль, а как физический удар под дых. Воздух вырвался из легких одним коротким, болезненным выдохом.