Глеб хотел прочитать лекцию по поводу дисциплины. с которой начинается правильное становление личности. Но решил не метать бисер перед местными свиньями и смолчал.
Весь день, а потом и последующий месяц он старался избегать общения с «уродцами», как для себя окрестил обитателей приюта. Совсем не пересекаться не мог, поначалу они даже пытались контактировать, вполне дружелюбно, но, натыкаясь на стену высокомерного ледяного игнора, быстро оставили свои попытки. Все они были какими-то неправильными. Выбраковка, одним словом. Худые, с большими головами, искореженными или чересчур жирными, с кривыми лицами, плохо говорящие или непрестанно хихикающие. Все жили вместе в трех больших корпусах – дети со взрослыми, мужчины с женщинами. Кажется, за ними даже никто особо не присматривал, они покидали и возвращались в дом абсолютно беспрепятственно. Одни выполняли какие-то работы в городе, другие помогали «нормальным» взрослым готовить, возились с малышами, некоторые пытались чему-то учиться, были даже общие классы и приходящие учителя. Разок заглянув и оценив уровень преподавания, Глеб больше не совался.
Он часами просиживал в компьютерном классе, чертил на интерактивных досках задачи из учебников. До головной боли, до рези в глазах. Но цифры не давались, разбегались суетливыми муравьями. После бесплодных попыток вернуть способность мыслить Глеб шел в спортзал, где до изнеможения доводил уже тело. Оно не слушалось, отказывалось вести себя как прежде. Несколько раз он срывался с турника и терял сознание. Приходил в себя уже в обществе пожилой медсестры, которая каждый раз сурово качала головой и заново запрещала ему физические нагрузки. Ночами, отгородившись от внешнего мира теплой тьмой, Глеб снова и снова падал в кабине «Бурана», тревожно подсвеченной красным
Единственной отдушиной стал бассейн, в который Глеб приходил рано утром и перед сном. В прозрачной, пахнущей хлоркой воде он казался себе прежним – невесомым и быстрым. Но даже эту крохотную радость «они» ему испортили.
Из всех воспитанников наибольшее омерзение Глеб испытывал к своему соседу по комнате и двум его подругам. Поначалу они часто приходили в их спальню, но, быстро считав молчаливую ярость Глеба, Женя перенес общение куда-то в другие места. Последнюю неделю Глеб стал натыкаться на них в бассейне. Девочки казались ему даже более отталкивающими, чем Женя. Мужчине можно простить отсутствие внешней гармонии, но будущая женщина обязана радовать глаз, а они… Оля – карлица с белесым пушком вместо волос, сквозь который просвечивала розовая кожа, и Лера. Последняя казалась насмешкой над той льдисто-воздушной Лерой из прошлой жизни, первой, такой сладкой и пьянящей любовью. Эта была огромной. Складки жира, переходящие в другие складки, кожа, словно блестящий воск на оплывшей свече, сальные редкие пряди, закрывающие раздувшееся, как дрожжевое тесто, лицо. Лера очень любила плавать, вернее, застывать на поверхности колыхающейся отвратительной медузой.
Именно из-за нее и произошел конфликт. Поначалу, встречая в бассейне уродцев, Глеб просто разворачивался и уходил. Но на четвертый раз, после особо неудачных попыток совладать с непослушным мозгом, когда он заглотил пару таблеток, чтобы унять кузнечные меха в голове, нервная система не выдержала и его затянуло в водоворот ярости.
– Ты! Ты! Ты… – захлебываясь словами, не находя подходящих эпитетов, он наступал на Леру, а она отодвигалась, колыхаясь всеми своими слоями. – Мерзкая страшная жаба! Что ты все время пытаешься отмыть? Ты же пачкаешь своим жиром все вокруг. Неужели не понятно, что мне противно плавать рядом с тобой? Просто противно даже смотреть на тебя. Любому нормальному человеку захочется блевать, увидев тебя. Увидев всех вас!
Он наступал, а девочка молча отходила, и, распаленный отсутствием сопротивления, он кричал все громче, в углах губ пузырилась слюна. Все закончилось в момент, когда он, ничего уже не соображая, замахнулся на Леру. Неумелый, но сильный удар в лицо, заставил его пошатнуться, отступить и, поскользнувшись на кафельном полу, опрокинуться в голубую хлорированную воду. Где-то за ее плотной глубиной Женя растерянно потирал костяшки пальцев.
Было позорно и обидно, что вытаскивали его из бассейна они, и вели потом, шатающегося, до медкабинета, и даже совали бумажные салфетки, чтобы он прижимал их к разбитому носу.
Потом они с Женей сидели у директора. И тот тоже смотрел без злости и раздражения, а как будто удивленно и печально.
– Как так? Почему? Что произошло? – обращался директор только к Жене, съежившегося на стуле Глеба он игнорировал.
Юноша уже приготовился обороняться, объяснять, сыпать обвинениями. В академии прав всегда оказывался тот, кто первый обвинит, кто будет сильнее в риторике, убедительнее. Конечно, доводов в свою защиту у Глеба немного, но нос расквашен именно у него, а это сильный аргумент.