Шуршала бумага, щелкали автоматические ручки. Глеб заглянул в листок с заданиями. Усмехнулся: опять поезда. Приготовился к борьбе с огненным жерновами внутри черепа. Но в голове было легко и звонко. Вспомнились ладони Леры, их приятная тяжесть. Цифры и буквы выстраивались понятными и логичными рядами. Решения возникали сами собой. Задачи шли по уровню сложности. Ничего не записывая, Глеб в уме просчитал их все, перевернул страницу и дошел до последней строки.
Он поднял глаза на окно. Отсюда хорошо было видно стену, за которой расстилался незнакомый, но вовсе не смертельный мир. А если смотреть в противоположную сторону, можно разглядеть крыши особняков Верхнего города, утопающие в летней зелени, и даже часть космодрома. Возможно, как раз сейчас там готовился к старту очередной корабль – росчерк вертикали, устремленный к новому и прекрасному.
Глеб барабанил пальцами по чистому листу. Часы на стене монотонно тикали, отмеряя оставшееся экзаменационное время. Приняв, наконец, решение, юноша облегченно и радостно улыбнулся.
Дмитрий Швецов
Верность памяти своей
Ремень прижимал голову с такой силой, что казалось – еще усилие, и кожа на лбу лопнет от невыносимого давления. Все, что он мог – скосить глаза и наблюдать за приближающейся смертью. Пусть так, это лучше, чем мешок на голове, как в прошлый раз: мрак сводит с ума. Пока он видит, пока глаза открыты – он жив. А зажмурится лишь в самый последний миг.
Ослепительно яркий свет резал глаза, туманил слезой – он смотрел. Блеснул металл. Ветерок, рожденный бешено вращающимся диском, струйкой скользнул по его щеке. Хотелось кричать, но ни звука не вырвалось из широко раскрытого рта. Диск вошел в его шею, и он успел услышать звук разрезаемой кожи, успел почувствовать запах крови, а вот зажмуриться не успел.
Кошмар резко вырвал его из беспамятства. Сердце бешено стучало. Он буквально слышал его стук, и ощущал биение пульса на висках. Но, как только открыл глаза, тут же забыл и содержание сна, и ужас, который вызвало сновидение. Суровая действительность обернулась реальным кошмаром. Он был в изоляторе. Тусклая красная лампа давала достаточно света, чтобы он сразу, несмотря на туман в голове, узнал это узкое помещение: полтора метра в ширину и около трех в длину, – тюремная камера галактического боевого корвета типа «Визвизанья».
Память возвращалась к нему мутными ручейками, грозящими превратиться в мощный поток неприятной истины. И этой откровенности он не хотел… но память назойливо возвращалась, заставляя вспомнить все или почти все. Теперь даже трансцендентный ужас прошедшего сна казался предпочтительнее бессердечной реальности.
Заключенный! Узник!
Он, совсем недавно получивший лучи солнца в петлицы, воплотивший мечту детства – вот он уже узник. Перспективный и блестящий офицер галактического крейсера, третий навигатор команды. И – узник!
Память била и сокрушала. Это не просто тюремная камера – одна из трех кают, переоборудованных на крейсере в изоляторы. Для него – это карцер, одиночка, последнее пристанище. Это приговор.
Боже мой! Смертник.
Он застонал и сел, свесив ноги с койки. Обхватил голову руками, сжал виски. Как будто усилие рук могло выжать из головы отчаянные мысли – они только назойливей нашептывали о безнадежности его положения.
Видимо, стон оказался слишком громким. Активность узника заметили. В камере зажегся основной свет. И голос, звучавший в пустоте излишне громко, заставил его дернуться, словно от боли.
– Приветствую вас, третий навигатор Вейра. Хорошо, что вы проснулись…
– Кто с мной говорит? – перебил он резко.
– Хантри – резервное ядро центрального эйдоса корабля.
– Что-то я не припомню, что за эйдос такой, – заметил Вейра, хотя уже начал понимать, что он разговаривает с искусственным интеллектом, который управляет кораблем.
– Я предпочитаю это термин любым другим. Вам ли не знать, третий навигатор Вейра, – холодно ответил голос искусственного интеллекта.
– Да хоть богом назовись, – нетерпеливо сказал Вейра.
– В прошлый раз вы сами дали мне женское имя, Хан-три. Хотите сменить обращение ко мне на Бог?
– Боже упаси!
– Отлично. Я обязана уведомить вас, что до исполнения смертного приговора осталось полчаса. Ваше последние желание?
Вейра молчал, потрясенный.
– Позвольте предложить прекрасный ужин под аккомпанемент Adagio lamentoso симфонии № 6 си-минор Чайковского. Или вы предпочитаете что-то более мудрое и обнадеживающее? В таком случае я настаиваю на пятой части симфонии № 3 Густава Малера.