Сосредоточься, Софи. Всего полчаса. Просто расскажи о себе.
Я ещё раз поправила волосы, взглянула в маленькое окошко камеры. Лицо казалось слишком бледным, глаза — слишком напряжёнными. Захотелось снова закрыть крышку ноутбука и убежать, но стрелка на часах приближалась к назначенному времени.
В голове крутились привычные фразы: «My name is Sofi…» — и я снова запиналась, ловя себя на том, что мысленно возвращаюсь к Демиду.
Что он скажет, если я действительно уеду? Разозлится? Попробует переубедить? Или... отпустит? От этой мысли стало почему-то холоднее, чем от декабрьского ветра.
Я закрыла глаза на пару секунд, досчитала до пяти и, словно отрезая все сомнения, щёлкнула мышкой по ссылке на конференцию.
«Ну всё, назад дороги нет».
Экран вспыхнул, и появился он — немолодой, в мешковатом свитере, с таким видом, будто только что оторвался от чего-то куда более интересного. Он посмотрел на меня без особого выражения.
— Почему нельзя сварить яйцо обратно?
Я растерялась, когда вместо приветствия мне сразу задали вопрос, но ответ знала и почти улыбнулась.
— Денатурация. Белок разворачивается при нагреве, сцепляется в новую структуру — и обратно уже не собрать.
— Хорошо, — сказал он. — А если я скажу вам, что это связано с энтропией — вы согласитесь?
— Частично. Энтропия растёт, но дело не только в ней. Дело в том, что новые связи энергетически выгоднее старых.
Он чуть наклонил голову.
— Тогда почему дуновение остужает суп? Там тоже энтропия?
Я задумалась на секунду. Испарение. Молекулы с наибольшей кинетической энергией покидают поверхность первыми — средняя температура падает. Плюс конвекция.
— Обе вещи сразу, — сказала я. — Испарение и перемешивание воздуха.
— А в космосе?
— В космосе нет конвекции. Только излучение и испарение. Суп остывал бы иначе — медленнее и неравномерно.
Он кивнул — не одобрительно, просто принял к сведению. И только после этого представился — судя по всему, до этого он изучал мою анкету и, кажется, моё заявление. Он задавал мне вопросы по тексту, который я им отправила, и я отвечала.
Говорили про молекулы воды в стакане, про то, сколько разных структур можно собрать из шести атомов углерода и двенадцати водорода. Он не поправлял, когда я ошибалась, — просто задавал следующий вопрос, и я сама понимала, где свернула не туда. Это было странно. Приятно странно.
Год назад было то же самое. Я помнила это ощущение — что можно думать вслух, и это нормально.
— В прошлом году вы уже проходили интервью, — сказал он, и тон чуть изменился. — Что вы делали с тех пор?
Я рассказала про духи. Про то, как начинала с простых композиций, потом стала читать про рецепторы — как мозг интерпретирует молекулы как память, почему один запах поднимает настроение, а другой тревожит. Он слушал молча. Потом спросил про вонючку — я объяснила принцип, он коротко засмеялся.
— Значит, неудача была информативной.
— Очень, — сказала я.
Он помолчал секунду.
— Вы подавались и в другие места. Почему не поступили?
— Потому что я всегда хотела учиться здесь. — Слова вышли сами, привычно. — Это была цель.
— Была? — он поднял глаза.
Я запнулась, не сразу понимая, почему сказала именно так. Но быстро поправила:
— Есть.
Он не прокомментировал. Просто посмотрел.
— Вы видите только этот путь?
Секунда. Две.
В голове не было ни молекул, ни конвекции, ни атомов углерода.
Был Демид.
Я бы хотела верить, что это не выбор — что университет и он могут существовать в одной жизни, не вытесняя друг друга. Но где-то внутри понимала, что это неправда. Наверное, поэтому до сих пор ничего ему не сказала.
— Это мой главный приоритет, — произнесла я заготовленный текст ровным голосом. — Но я понимаю, что в науке важно быть открытым к разным направлениям. Именно здесь я вижу лучшие условия для того, чем хочу заниматься.
Он кивнул и что-то записал.
— Наш университет далеко. — Он произнёс это без особой интонации, просто констатировал факт. — Не будете скучать по дому? По семье?
Я улыбнулась — правильно, уверенно.
— Я сделаю всё, чтобы быть готовой.
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно для простого вопроса. Потом снова кивнул и что-то написал.
Разговор пошёл дальше — что я могу привнести, как вижу первый год. Я отвечала. Голос звучал ровно.
Но что-то изменилось — тихо, почти незаметно, как сдвигается что-то внутри механизма, когда одна шестерёнка встаёт не туда.
Год назад я сидела перед этим же экраном. Отвечала «да» на всё — и это была правда. Единственная, очевидная, не требующая объяснений. Других путей не существовало, потому что я их не видела, не искала, не хотела.