Я старалась получать удовольствие сама — без чужой помощи и подсказок. Гуляла по замёрзшему берегу, слушала, как скрипит снег под ботинками — не так, как на катке, гуще, тише. Читала у окна, пока за стеклом медленно темнело в четыре часа дня. Пила травяной чай, который пах хвоей и чем-то дымным.
В день рождения вечером Даша с Артуром вручили мне торт. Он выглядел так, словно пережил стихийное бедствие: покосившийся, неровно намазанный кремом, а сверху — целый архипелаг из разномастных конфет и кусочков шоколада, воткнутых как попало, будто дети соревновались, кто успеет закрепить больше сладостей до того, как крем застынет. Кажется, где-то там даже мелькнула долька мандарина — совершенно не к месту, но с гордым видом на самой вершине этого сооружения.
— Мы сами делали, — с гордостью сообщил Артур, явно ожидая аплодисментов.
— Даже без бабушки, — добавила Даша, скрестив руки на груди с видом человека, только что покорившего Эверест.
Я смотрела на этот кривой, слишком сладкий, абсолютно нелепый торт, и на секунду мне стало неловко от того, сколько сил они в это вложили. Но всё равно это было очень мило.
— Прекрасный торт, — честно сказала я.
В целом эти дни оказались не такими уж плохими — если не считать одного.
Я скучала по Демиду. Скучала так, что иногда ловила себя на том, что смотрю в телефон просто чтобы увидеть, не написал ли он, хотя прекрасно знала — не написал, потому что мы переписывались буквально час назад. Скучала по его голосу, который в трубке звучал чуть иначе, чем вживую — глуше, будто он специально понижал тон, лёжа где-то у себя в темноте.
Мы созванивались почти каждый вечер. Иногда он рассказывал про работу и очередные проблемы с банковскими гарантиями, иногда я — про снег, про кривой торт с мандаринкой на макушке.
Восьмого января, когда мы наконец вернулись домой, в комнате меня ждали цветы. Я поняла, что это что-то необычное, ещё с порога — потому что обычные розы или тюльпаны я узнала бы за секунду и просто улыбнулась. А тут пришлось подойти ближе, вглядеться.
Тубероза.
Несколько стеблей — плотных, восковых, с тяжёлыми белыми соцветиями, источающими густой, почти дурманящий сладко-животный аромат. Рядом — что-то ещё более странное: пара веток с мелкими лиловыми цветами, которые я не смогла опознать сразу, и три стебля какой-то орхидеи с тёмно-бордовыми, почти чёрными лепестками — таких я видела только на фотографиях в специализированных каталогах для парфюмеров, и то не факт, что живьём.
Сердце забилось быстрее, но не от романтики — вернее, не только от неё. Это была тубероза высшего сорта, абсолютно точно выращенная не в теплице соседнего цветочного магазина. И орхидея — судя по форме и цвету, редкий гибрид, который явно стоил больше, чем весь мой месячный бюджет на масла.
Я застыла посреди комнаты и уже прикидывала: сколько они протянут при комнатной температуре? День, может, полтора — и всё, лепестки начнут вянуть, аромат исказится, и я потеряю возможность разобрать его правильно, послойно, так, как нужно для настоящей работы. Завтра суббота, и ещё целый день воскресенья. Мне нужно было, чтобы они дожили хотя бы до послезавтра — я хотела разобрать каждый цветок по нотам, зафиксировать, может быть, даже попробовать вытянуть эссенцию мацерацией, пока свежесть не ушла. Такие экземпляры не появляются у меня каждый день. Может, вообще никогда больше не появятся.
Холодильник. Я знала заранее, что Инна Викторовна будет недовольна. Но выбора не было. Тепло убьёт цветы быстрее, чем я успею хоть что-то из них извлечь.
Я аккуратно завернула стебли во влажную ткань, перенесла всё вниз, освободила место на нижней полке, задвинув в сторону банку с солёными огурцами и что-то в фольге, подписанное «не трогать — А.» — видимо, очередной кулинарный эксперимент для Артура.
Когда я вернулась в комнату, всё ещё немного взбудораженная этим цветочным квестом, чуть не прошла мимо небольшой коробочки, аккуратно лежавшей на столе — там, где раньше был букет, и где я, увлечённая спасательной операцией, её попросту не заметила. Тёмная, бархатная, перевязанная тонкой лентой.
Внутри был тонкий золотой браслет — изящный, почти невесомый, с несколькими мелкими камнями, которые ловили свет лампы и вспыхивали холодным блеском. Ничего кричащего, ничего показного — просто очень красиво.
Рядом лежала записка. Всего несколько слов, его почерком — резким, слегка небрежным: «С прошедшим днём рождения».
Я села на край кровати, держа коробочку на коленях, и какое-то время просто смотрела на браслет, пытаясь понять, что чувствую. Где-то внутри разливалось тепло, смешанное с лёгкой паникой — потому что это было слишком. Слишком продуманно, слишком тонко, слишком дорого — в обоих смыслах этого слова. Недолго думая, потянулась за телефоном.