Pleased. Не «regret». Не «unfortunately». Приняли. Я приняла.
Внутри что-то одновременно обрушилось и взлетело — ощущение было настолько странным, что я не сразу поняла, дышу я вообще или нет. Пальцы прижали лист к столу, будто он мог улететь. Хотелось закричать, вскочить, кому-то позвонить прямо сейчас — но в то же время внутри всё сжалось в тугой ком, потому что первая мысль, пробившаяся сквозь эйфорию, была совсем не про радость.
Демид не знал. Я не хотела грузить его тем, что может ничем не закончиться, я уже раз пролетала, зачем заранее... А теперь передо мной лежало доказательство того, что в этот раз всё закончилось. И закончилось именно так, как я хотела всю жизнь.
— Что-то интересное? — голос Инны Викторовны прозвучал будто издалека.
Я растерянно подняла на неё глаза, лихорадочно соображая, что сказать. В голове было пусто, только это письмо, пульсирующее перед глазами.
— Эм, нет, — выдавила я. — Подруги из Англии поздравляют с Новым годом. Это наша фишка.
Прозвучало неубедительно даже для меня самой — но, к счастью, няня ничего не заметила. Улыбнулась, включилась в тему и тут же принялась расспрашивать, какие они, эти подруги, давно ли я с ними знакома, не скучаю ли по Англии. Я отвечала что-то невпопад, кивала, а сама судорожно складывала письмо и убирала обратно в конверт — подальше от посторонних глаз, будто оно могло само себя выдать. Приняли. А я так и не сказала ему, что вообще подавалась.
Как только представилась возможность, я сбежала наверх, в свою комнату. Захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной — и только тогда позволила себе выдохнуть по-настоящему.
Села на пол прямо там, у двери, обхватив колени, и уставилась в одну точку на ковре. Сердце колотилось — быстро, рвано, совсем не так, как должно колотиться от хорошей новости. Это же то, чего я хотела. Всю жизнь. С двенадцати лет, с самого первого раза, когда увидела фотографии этих старых каменных дворов, библиотек с высокими сводчатыми потолками.
Я тогда решила — и с тех пор ни разу не отступила от этого решения. Готовилась, зубрила, недосыпала.
И вот.
Поступила.
Я должна была прыгать. Кричать. Бежать вниз будить маму, звонить Кате. А вместо этого сидела на полу и пыталась понять, почему чувствую себя так, будто только что получила не подарок, а задачу, ответа на которую у меня нет.
Закрыла глаза, попробовала дышать методично — вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Обычно помогало. Сейчас не особо. Потому что дело было не в панике перед неизвестностью — я и так полжизни провела между Англией и домом, привыкла к чемоданам, к прощаниям в аэропортах. Это никогда меня не пугало. Пугало другое. Мысль об отъезде — конкретная, с датами, с билетами, с реальным сентябрём — впервые за все эти годы вызывала не восторг, а тяжесть. Тупую, физическую, как будто кто-то методично затягивал узел где-то в груди. Потому что я не хотела уезжать. Эта мысль была настолько чужой, настолько не моей, что я чуть не рассмеялась вслух — нервно, коротко. Кто вообще такая эта девушка, которая, получив письмо мечты, первым делом думает не «ура», а «но как же...»?
Я.
Это я.
Раньше я была той, кто уезжает. Кто планирует на годы вперёд, кто выбирает лучшее образование, лучшие возможности, не оглядываясь. У меня была чёткая карта в голове, где каждая клетка подписана: школа, олимпиады, университет. Люди в этой карте были фоном.
А теперь фон стал главным.
Я не стала додумывать эту мысль до конца — не сейчас, сидя на полу с подгибающимися от шока коленками. Просто отметила её, как отмечала в блокноте новые записи о запахах: заметно, требует дальнейшего анализа, выводов пока не делать.
Мне нужно было сказать ему — про письмо, про Кембридж. Но сначала стоило понять, что именно я скажу.
Телефон завибрировал, я открыла сообщения. Первое — из группового чата с охраной: короткий доклад, машина Долматова на территории, ворота открыты, всё по протоколу. Следующее — от Демида.
«Я тут».
Я зависла, глядя на экран, пытаясь сообразить, как за тридцать секунд снова стать той, что была вчера — лёгкой, слегка скучающей по нему, без единой трещины на лице. Сделать вид, что мир не переворачивался прямо у меня на полу. Не понимая, что теперь вообще делать с этим письмом — и с тем, что где-то ещё вчера обе эти вещи, Демид и Кембридж, прекрасно существовали отдельно друг от друга, а сегодня почему-то отказывались.
Пошла в ванную, хотела ополоснуть лицо холодной водой — привести себя в чувство, прогнать эту вязкую панику из глаз. Но вспомнила, что уже накрашена, и застыла над раковиной чуть дольше нужного, просто вцепившись пальцами в края, глядя на своё отражение и пытаясь найти в нём хоть что-то похожее на вчерашнюю версию себя.