Подсел к ним и без стеснения отхлебнул из кружки Миллы. Мокачино. Не по мне. Как и всё сегодня.
— Ну что там? — спросил, ставя чашку обратно.
— Ну, они попробуют, но… — начал Тёма, почесав висок.
— Говори уже, — бросил я.
— Сказали — вряд ли, — спокойно сказала Милла. — Будут проветривать дня три. Но запах въелся. Скорее всего, салон придётся полностью перешить. Но будет видно после того, как помоют салон. Нужно приехать завтра посмотреть.
Я сжал челюсть. Заставил себя молчать.
— А это… — Тёма положил на стол флешку. — Записи с камер. И да, это она. Всё она. Правда самого преступления не видно, видно просто как она обходит твою машину. Ты позже подъехал прямо под камеры.
— Она и не скрывалась, — процедил я, чувствуя, как снова поднимается волна злости. Горячая. Вязкая. Бесполезная.
— Я удалил из архива эту запись, твой батя не увидит её, но не отвечаю за тех, кто снимал на телефон, — спокойно сказал он.
Я взял флешку. Покрутил в пальцах. Маленькая такая. Лёгкая. А в голове зарождалась идея.
— Ты будешь смотреть? — спросила Милла, прищурившись.
Я кивнул.
Салон был в шаге. Но я не пошёл туда сразу. Остался сидеть.
— Я не понимаю, — медленно начал Тёма, — она что, реально столько заморачивалась? Схемы, расчёты, таймеры… Это ведь не из прикола на перемене.
— Это уже личное, — хмуро сказала Милла, глядя в окно. — Она хотела именно задеть. Не просто испортить день — ударить туда, где больно.
Я недолго посидел с ними, затем прошёл в салон и забрал свои вещи из бардачка. Снова испачкал руки в этой чёртовой краске — она была везде.
Когда приехал домой, первым делом отправился в душ. Одежда — в красную крапинку, всё прилипло к коже. Чёрная кофта ещё могла отстираться, но белую футболку — в мусор. За ней — спортивную сумку. С этим дерьмом нечего церемониться.
К вечеру Милла прислала сообщение: «Спускайся. Ужин готов».
Я спустился. В гостиной на журнальном столике уже стояли коробки. Запах — пряный, острый, яркий.
— Сегодня у нас тайская кухня, — сказала сестра и, раскрывая коробку с едой, уселась рядом.
Мы ели, перекидывались какими-то фразами — про мойку, про Тёму, про пробки.
Было почти спокойно.
Почти.
Милла убрала пустую тарелку, откинулась на подушки и спросила, будто между делом:
— А что ты с ней сделал?
Я чуть замер.
— В смысле?
— Ну, когда поймал. Что ты с ней сделал? — повторила она, уже глядя прямо.
Я выдержал паузу.
Поставил стакан.
Посмотрел на неё.
— А ты как думаешь? Что я сделал?
Голос был ровный.
Сегодня она заслужила беседу. Даже если мне этого не хотелось.
Милла прищурилась. Поставила пустую коробку на стол и поджала губы. Я уже знал этот взгляд. Сейчас начнётся.
— Так… Что ты мог сделать? — протянула она, словно вслух перебирая варианты. — Наорал? Ну это классика. Мог и сорваться.
Она прищурилась сильнее:
— Угрожал? Тоже не исключено.
Пауза.
— Ударил?
Я фыркнул.
— Не настолько с ума сошёл.
— Тогда… — Милла прикусила губу, сделала вид, что долго думает, а потом бросила в лоб:
— Я даже не знаю. Ну, не поцеловал уж точно.
Снова покачала головой, будто отгоняла эту мысль — но уже догадывалась. Я посмотрел на неё и коротко выдохнул:
— Бинго.
Откинулся на спинку дивана, бросив взгляд в потолок.
Она вскинула брови, удивление сменилось торжествующей улыбкой:
— Подожди… Ты реально её поцеловал?!
— Ага, — сказал я неохотно. — Только молчи, ок?
Мы оба замолчали. Милла сияла — довольная, как будто ей только что пообещали миллион новых сумочек и щенка в придачу.
— И что теперь ты собираешься делать? — спросила она почти шёпотом, сдерживая смех.
Я посмотрел на неё. Без улыбки.
Спокойно:
— Первая мысль была убить, но я уже разрабатываю другой план. Я заставлю ее подчиняться.
Мы замолчали.
Как же хорошо, что этот разговор наконец закончился.
Но не тут-то было.
Милла внезапно засветилась вся — глаза, лицо, улыбка:
— Боже. Ты поцеловал девушку, которая залила тебе машину красной краской.
Я встал из-за стола.
— Скажешь кому-нибудь, убью.
Глава 23
Софи
Утро началось с запаха гренок, кофе… и громкого голоса отца. Когда я вошла в столовую, все уже сидели за столом, а Даша стояла возле него. Он что-то изучал на планшете, и по лицу было видно — ничего хорошего.