- Пап, когда ты приедешь?
Он лгал. Красиво. Теперь она узнает, что ее отец – не просто неудачник, а труп, погибший за грязными деньгами в подвале. Или победитель? Он должен выиграть. Для нее. Он ДОЛЖЕН! Щелчок. Он выдохнул, резко, с присвистом. Передача. Щелчок.
Анна положила наган перед Константином. Взгляды их встретились – в глазах Константина читался животный ужас, в глазах Анны – исступленная решимость, которая, казалось, появилась только сейчас. Константин схватил наган, как дубину. Его дыхание стало хриплым, прерывистым.
- Не хочу! – прохрипел он. Но правила были правилами. Он приставил дуло. Зажмурился. Крутанул барабан. Мать. Ее руки, костлявые и горячие, гладят его голову в последние дни.
- Прости меня, сынок… что оставляю тебя…
Он не простил. Ни ее, ни отца, ни весь проклятый мир. Ненависть горела в нем, как торфяной пожар. Она и привела его сюда. К этой кровавой луже, в которой лежал Игорь. Скоро он будет там же…
ГРОХОТ. Еще громче, еще чудовищнее в замкнутом пространстве. Тело Константина дернулось, как у куклы, и рухнуло на стол, сбив лампу. Мир погрузился в кромешную тьму на долгие, ужасающие секунды. Анна вскрикнула – коротко, подавленно. Сергей замер. Слышен был только тяжелый стук падающих на пол монет из кармана Константина и жуткое бульканье.
Зажигая спичку дрожащими руками, Сергей поднял лампу. Масло выплеснулось, но фитиль загорелся. Свет, теперь еще более неровный и зловещий, осветил кошмар. Константин лежал лицом в луже своей крови и крови Игоря, смешавшейся в один липкий, черный в полумраке омут. Наган валялся рядом. Их осталось двое. Сергей и Анна. И пачка денег, теперь казавшаяся нелепой, грязной бумажной горой посреди бойни. Сергей, бледный как смерть, но с безумным блеском в глазах, поднял наган. Его рука дрожала теперь неудержимо. Он не стал ждать. Приставил к виску.
- Для Кати… – прошептал он.
Крутанул барабан с отчаянной силой. Его дочь смеется, бежит по зеленому лугу. Солнце. Так много солнца… Он протягивает к ней руки. Щелчок. Сергей замер. Потом захохотал. Резко, истерично, безумно. Звук эхом отражался от каменных стен, сливаясь с тихим всхлипом Анны. Он опустил наган, все еще смеясь, и швырнул его через стол к Анне.
- Твоя… твоя очередь, девочка! – выкрикнул он сквозь смех, который уже переходил в рыдания.
Наган скользнул по кровавому столу и остановился перед Анной. Она смотрела на него. На темную вороненую сталь, заляпанную алым и бурым. На открытый барабан. Там оставалась одна камора. Пятая по счету? Шестая? Пустая? Или роковая? Она медленно подняла руку. Пальцы, тонкие и бледные, дрогнули лишь раз. Она взяла наган. Он был липким, теплым от крови. Запах пороха, крови и страха ударил в ноздри. Она подняла оружие, сдерживая рвотный рефлекс. Вес был знакомым, отвратительно знакомым. Она приставила дуло к виску. Там, где билась жилка – быстро, часто, как крылья пойманной птицы. Металл был ледяным и обжигающим одновременно. Она закрыла глаза. Крутануть барабан? Но барабан был уже крутанут Сергеем. Осталось только одно движение. Палец на спуске. Тишина снова воцарилась в подвале. Даже Сергей замолк, затаив дыхание, уставившись на нее горящими глазами. Его руки сжали подлокотники стула до побеления костяшек. Тьма за веками Анны не была пустой. В ней не было стремительных видений. Только ощущение. Глубокое, леденящее одиночество. Как тогда, на улице, в первый вечер после смерти матери. Как в комнате с «гостем», когда она смотрела в потолок, отделяя сознание от тела.
Это одиночество было ее единственной истинной родиной. Жизнь? Цепь унижений, боль и холод. Смерть? Неизвестность. Но в ней не было грязных рук Хозяйки, не было страха перед следующим ударом. В ней был покой. Или ничего. Она не видела образов. Она чувствовала. Холод дула. Липкость крови на рукояти. Тяжелый воздух подвала, пропитанный смертью. Тиканье карманных часов Сергея – навязчивое, мерное, отсчитывающее последние мгновения чего-то. И бешеный стук собственного сердца. Она нажала на спуск. Тихий щелчок. Анна открыла глаза. Она была жива. Наган все еще у виска. Палец все еще давил на спуск, который уже сработал вхолостую. Против нее сидел Сергей. Его лицо исказилось гримасой невероятного, нечеловеческого разочарования, смешанного с ужасом. Он понял. Он проиграл. Барабан был крутанут им. Последний выстрел был за ним. Или за ней? Логика рухнула перед лицом абсурда смерти. Он вскочил, опрокидывая стул.