В ванной нельзя спрятаться. Здесь не действуют уловки, всё по привычке. Он вымыл руки, повернулся к Ней лицом опёрся на край раковины.
— Помнишь, в том отеле в Афинах? — спустя несколько минут молчания спросил. — Вода из крана текла двумя струями.
Она кивнула.
— Ага, ты тогда сказал: "Мы вроде рядом, а течём по-разному. Но всё равно — в одно море".
— Это ты так сказала.
Их голоса отражались от четырёх стен, звучали мягко, сдержанно.
— Не боишься, что однажды мы станем чужими друг другу? — спросила не ради ответа, а чтобы подумать вслух.
— Думаю, это не случается внезапно. Скорее как вода: сначала тёплая, потом всё прохладнее и прохладнее, и вдруг понимаешь, что замерзаешь.
— Всегда ведь можно добавить горячей?
— Иногда кажется, что она закончится. И не знаешь, где взять ещё.
Она знала это чувство. Когда ищешь внутри себя тепло, а находишь лишь повтор. Слова, забота, даже прикосновения — всё как будто по инструкции. Поначалу винила себя то, что вспыхивает каждое утро заново. Потом поняла: любовь вообще редко когда вспыхивает. Она — не вспышка, так тлеющий уголёк. Его даже и не видно, но всё ещё от него можно согреться. Главное — помнить, где он.
Полотенце зашуршало, сползая.
— Временами я разговариваю с твоим отражением, — тихо призналась.
— А я — с твоим. Особенно ночью.
Замолчали. Но ощущение разрыва не пришло. Напротив, будто фраза продолжается и теперь слушает, как продолжает звучать в тишине.
В ванной было тепло, не от воды — от присутствия. Тепло от того, что не нужно притворяться. Она поднялась с бортика ванной, подошла к зеркалу и провела пальцем по стеклу. Осталась линия, похожая на след кометы. Его тело за спиной стояло слишком близко, но недостаточно для того, чтобы ощущать физически. Её шея ощущала дыхание. Она громко сглотнула. Пронеслись секунды перед глазами и разбились яркими искрами в глазах, когда на плечи опустились тёплые ладони. Большие пальцы с нажимом поглаживают лопатки, сминая и растирая седьмой позвонок, разогревая затёкшие суставы. Из горла вырвался блаженный, благодарный стон.
— А если мы когда-нибудь забудем, как разговаривать друг с другом? — шепнула.
— Будем молчать, но вместе.
В отражении было двое. А внутри — что-то третье. Что-то, что знает их лучше, чем они сами.
— Я раньше думала, что близость — когда совпадают мысли, слова, действия. А теперь... кажется: это когда остаёшься, даже тогда, когда ничего не сходится.
— Потому что хочется остаться…
И всё же Она никогда не признает, что временами Ей страшно. Не от самого ухода, а от звенящей тишины после. Словно, кто-то выключил звук фильма, а на экране герои продолжают двигаться, говорить, только ты не слышишь. Она не знала, будет ли всегда это "вместе". Знала точно: пока Он рядом, пока Они остаются — ещё есть, что спасать. Близость — иногда просто не уйти в момент, когда внутри всё кричит "уходи".
— Однажды мы скажем друг другу всё? — спросил Он.
— Не знаю.
Они ещё долго стояли в полутьме, позволяя словам осесть на стенах и стать частью фона. А когда вышли, отражения остались. И, быть может, ещё долго разговаривали после того, как закрылась двери.
Когда Он ушёл, ничего не сломалось
Он ушёл тихо, на рассвете. Не щёлкнула дверь, не осталось записки. Просто один день на столе осталась лишь одна чашка, в коридоре — пустое место от пары кроссовок. Пустота, которая, казалось, должна была заполнить целый Дом, но ничего подобного не произошло. Дом не скрипнул старыми половицами, не засвистел одиноко чайник, не заплакали полки, полные книг. Даже утро настало в обычное время.
Она ждала боли — расползающейся, как пятно от пролитого кофе. Всё ждала, когда накроет: остриём между рёбер, комом в горле, дрожью в пальцах, будто удар ножом в спину. Но вместо этого — ничего. Лишь ощущение, что кто-то вынул батарейку, и игрушка замерла.