– И нога… – продолжил он, не давая мне опомниться. – Почему ты не сказала, что так сильно порезалась? Это нужно было сразу обработать.
Он взял мою ногу в свои руки, и я невольно вздрогнула. Его прикосновения казались слишком интимными, слишком… просто слишком. Кожа под его пальцами горела, хотя сами руки были ледяными. Или это мне опять все кажется из-за жара? Странное ощущение, словно меня одновременно обжигают льдом и пламенем.
Эриан тщательно осмотрел рану, пробормотав что-то себе под нос. Затем достал из небольшой аптечки, которую привез с собой, какие-то инструменты и мази. Он ловко обработал края пореза, залил в рану какое-то жгучее лекарство. Я стиснула зубы, чтобы не закричать от боли.
– Вот так, – удовлетворенно сказал он, заканчивая перевязку. – Теперь будет заживать быстрее. Но ты должна лежать и не нагружать ногу.
Закончив, Эриан развернул кресло, собираясь выехать из комнаты.
– Эриан… – окликнула я, прежде чем он успел скрыться за дверью.
Он остановился и обернулся. В его глазах читалось ожидание.
Я хотела спросить его о вчерашнем вечере. О том, как так вышло, что он стоял на ногах, когда утверждал, что не может. О том, почему он потом вновь оказался парализованным. Но слова застряли у меня в горле. Что, если это все мне привиделось? Что, если я просто схожу с ума от лихорадки и боли?
Вдруг, спросив обо всем этом, я открою дверь в какую-то непонятную, пугающую реальность, к которой совсем не готова?
– Все в порядке? – обеспокоенно спросил Эриан, заметив мое замешательство.
Я покачала головой.
– Да… Просто… спасибо за помощь.
Он кивнул и, ничего не сказав, выехал из комнаты, оставляя меня наедине со своими мыслями.
Проклятый жар сковал меня, словно цепями из раскаленного металла, на долгие, мучительные дни. Время утратило всякий смысл, растекаясь тягучей, липкой патокой, из которой невозможно вырваться. Реальность смешалась со сном, превратившись в зыбкую, обманчивую дымку, и я с отчаянной болью пыталась разглядеть, где заканчивается одно и начинается другое. Единственное, что оставалось неизменным – присутствие Эриана. Он неустанно ухаживал за мной, менял ледяные компрессы, поил горькими отварами, закладывал лекарства в рану, менял повязки. Я лишь удивлялась, как так вышло, что от какого-то пореза я чуть ли не на грани смерти. Я слыша разговоры Агаты и Эриана, но не понимала их, словно бы они говорили на другом языке, а может мой воспаленный жаром мозг не желал понимать и воспринимать их речь.
Но даже этот оазис заботы не мог избавить меня от тех кошмаров, которые с дьявольской настойчивостью терзали меня каждую ночь, высасывая остатки сил и рассудка.
И с каждой ночью кошмары становились все гуще, все мрачнее, словно сама тьма сгущалась вокруг меня, шепча зловещие обещания. Самым страшным, самым невыносимым, самым реалистичным был один и тот же, проклятый до мельчайших деталей, кошмар:
Я стою на краю огромной скалы. Ветер, ледяной и пронзительный, воет в ушах, словно голодный зверь, развевая мои волосы, хлещет по лицу, словно плетью. Под ногами – головокружительная пропасть, бездонная, зияющая черная бездна, поглощающая все звуки и краски, само существование. Перед моими дрожащими от ужаса глазами – толпа… Нет, не люди! Что-то чуждое, пугающее в своей одинаковости, облаченное в темные, скрывающие лица одежды. Их лица скрыты под глубокими капюшонами, а в руках – факелы, дрожащие языки пламени которых бросают зловещие, пляшущие отблески на окружающие острые камни, создавая картину адского пейзажа. Я знаю, я нутром чувствую, что они пришли за мной. Я – жертва, обреченная на смерть, без права на помилование.
В кошмаре всегда царило ощущение безысходности и полной, всепоглощающей беспомощности. Меня, как скот на убой, с невероятной жестокостью потащили к краю скалы. Связанные за спиной руки не позволяли даже попытаться отбиться, а ноги, ослабевшие от ужаса, едва слушались, заплетались, предательски подкашивались. Каждое движение отдавалось острой болью, каждая секунда казалась последней. Сердце бешено, отчаянно колотилось в груди, словно загнанная птица, пытаясь вырваться из плена, заглушая все остальные звуки. Я пыталась кричать, умолять о пощаде, но из пересохшего горла вырывался лишь невнятный хрип, беззвучный вопль, теряющийся в завывании ветра.