Я проталкиваю ее тонкими пальцами Линель так глубоко, как только могу. Во все щели вокруг косяка.
— Давайте, деточки, — бормочу я, как сумасшедшая. — Пора работать.
Как только вся опара до последней капли оказывается в стене, я беру свои глиняные «колбаски». И начинаю запечатывать. Плотно. Герметично.
Я замазываю все щели, откуда запихивала тесто. Ни одной дырочки.
Я должна создать замкнутое пространство. Как идеальный пирог «Веллингтон», чтобы ни капли пара не вышло.
Теперь, мне нужно превратить эту стену в «расстоечный шкаф». В духовку. Иначе, в холодной стене мои дорогие дрожжи снова “уснут”.
Я бросаюсь к факелу.
Рука дрожит. Я вытаскиваю тяжелое, дымящее древко из ржавого крепления.
Пламя пляшет, обдавая меня жаром.
Я возвращаюсь к двери.
Я держу факел не у самой глины — так она высохнет и треснет. Я держу его у камней. Начинаю методично, сантиметр за сантиметром, прогревать кладку вокруг моей «закладки».
Пламя лижет холодный, мокрый камень. Он шипит, пахнет горячей пылью и мокрой глиной. Господи, какие же слабые у Линель руки! Они немеют, дрожат от веса факела.
Я поочередно перехватываю факел то одной, то другой рукой.
Жарко. Пот льется по лицу, но я продолжаю водить факелом вверх-вниз.
В камере становится душно. Запах брожения становится невыносимым, едким, кислым.
И это хорошо. Это замечательно. Значит, все работает как надо.
Мои дрожжи пожирают сахар в замкнутом пространстве. Они в огромном количестве выделяют углекислый газ. Тысячи литров газа. И ему просто некуда деваться. Как только заполнятся все мельчайшие поры, начнется магия.
Кулинарная магия!
Не знаю сколько проходит времени, но из-за жара и слабости, у меня начинают слипаться глаза. Я всеми силами борюсь со сном, но в какой-то момент меня накрывает темнота.
Какой-то далекий стук приводит меня в чувство и я, резко вздрогнув, отрываю глаза.
И в этот момент понимаю, что темнота, которая меня окружала — это не потому что я закрыла глаза.
А потому что выпустила из рук факел и он при падении… погас.
Глава 6
Огонь!
Паника сжимает легкие.
Я в панике шарю по полу. Темнота в камере почти абсолютная, лишь небольшой сгусток света добивает досюда из коридора.
Нашла!
Пальцы натыкаются на еще теплое древко.
Я хватаю факел, трясущимися руками ощупываю паклю на конце. Она влажная от воды, скопившейся на каменном полу.
Нет. Нет-нет-нет!
Без огня — все насмарку.
Дрожжи «уснут» в холодной стене за полчаса. Мой план не сработает. Весь этот титанический труд, вся эта надежда — коту под хвост.
Я останусь здесь, в этой западне.
Одна.
Голодная, слабая, против Сабины, которая неизвестно что задумала.
Я подношу факел к лицу. Запах смотлы, которым пропитанна тряпка, бьет в нос.
Я всматриваюсь в темноту.
Есть!
Крошечная, почти что микроскопическая искорка тлеет на кончике тряпки. Она как светлячок, готовый погаснуть от любого движения.
Осторожно, едва касаясь губами, я начинаю дуть на нее.
Искорка разгорается до размера горошины и снова гаснет.
Этого недостаточно. Ей не за что «зацепиться».
Мука!
Я вспоминаю, как однажды мой помощник-стажер просыпал мешок муки рядом с открытой газовой горелкой. Вспышка была такой, что у него опалило брови.
Мучная пыль сработала как аэрозоль.
А у меня как раз осталась мука. И еще есть куча соломы.
На все про все у меня лишь одна попытка.
Я действую быстро, пока уголек не погас.
Кладу факел на сухую солому, беру щепотку самой мелкой, самой сухой соломенной трухи и кладу ее прямо на тлеющую точку.
Затем набираю в ладонь оставшуюся муку.
Наклоняюсь низко, почти касаясь носом соломы и с силой дую мучной пылью сквозь соломенную труху на уголек.
ФФФУУУХ!
Резкая, короткая, ослепительная вспышка.
Мельчайшие частицы муки мгновенно воспламеняются в воздухе, создавая облачко огня. Я едва успеваю отшатнуться, чувствуя, как жар опаляет мне ресницы.
Но эта вспышка делает свое дело.
Она мгновенно поджигает сухую соломенную труху.
А от нее — и весь фитиль факела.
Пламя взметается вверх, яркое, жаркое, живое.
— Да! — выдыхаю я. — ДА!
Меня трясет, но уже не от страха, а от адреналина и облегчения.
Еще не все потеряно! Мой план жив!
Боже, сколько времени я потеряла? Десять минут? Пятнадцать?
В любом случае, это непростительно долго!
Я возвращаюсь к двери и снова начинаю свою монотонную, адскую работу.
— Работаем, деточки, работаем, — бормочу я, прогревая кладку. — Греем, греем, греем…