Желудок сводит спазмом, но уже не от голода. От липкого, холодного предчувствия беды.
Я не знаю, где я. Не знаю, чье это тело. Но я точно знаю одно: я попала в капкан.
— Советую послушать Сабину, — его голос падает до вкрадчивого, вибрирующего шепота.
Этот самый Эрхард вдруг рывком хватает меня за подбородок, заставляя смотреть в его грозовые глаза. Его пальцы жесткие, горячие, они обжигают кожу даже сквозь страх. Мы так близко, что я чувствую его запах — морозная свежесть, сталь и терпкий мужской парфюм.
Запах, от которого у любой другой подкосились бы ноги. Но я чувствую лишь желание вцепиться ему в глотку.
— Ты испытываешь мое терпение, — произносит он, глядя на мои губы. — Подпиши бумаги, или сама будешь молить меня о пощаде, когда я перейду к более жестоким методам.
Глава 1.2
— Бумаги? — мой голос все еще кажется странным, он неожиданно дрожит, но в нем уже проскальзывает свойственный мне металл. — О чем вы говорите вообще? Я не знаю ни про какие бумаги. Я не знаю, кто вы. И я хочу есть!
Я обтираю влажные ладони, но… вместо привычного поварского кителя с передником они нащупывают рваную ночную рубашку, насквозь пропитавшуюся сыростью.
— Ты только посмотри, милый! — Сабина заливается мерзким, дребезжащим смешком, прижимаясь к руке Эрхарда, как липкий банный лист. — Теперь она делает вид, что не узнает собственного мужа! Это что-то новенькое, Линель.
Мужа?
У меня внутри все обрывается, а потом вспыхивает ледяной злостью.
Мужа.
У меня был только один муж.
Костя, мерзавец, который сначала клялся в вечной любви, а потом притащил в нашу же постель какую-то вертихвостку-студентку. Который, когда я, раздавленная, подала на развод, пытался через суд отжать наш с подругой ресторанчик!
Тот самый, в успех которого он никогда не верил, называл это никому ненужными "бабскими глупостями" и требовал все бросить и варить борщ, пока я вкладывала в дело, которым горела, свои кровно заработанные деньги!
Вот только когда эти "бабские глупости" стали приносить деньги и окружающее уважение, Костя превратился в ревнивого, мелочного тирана, заявившего, что после развода мое дело должно принадлежать ему!
У меня аж зубы сводит от воспоминаний.
Я этого козла еле вышвырнула из своей жизни, он мне столько крови выпил, что хватило бы на десятерых.
И с тех пор — все. Табу.
Никаких серьезных отношений, не говоря уже о браке.
И теперь эта накрашенная девка говорит, что вот эта ледяная скала — мой муж?
— Да вы что, сбрендили?! — вырывается у меня.
Я, должно быть, говорю это слишком громко.
Или, может, в моем взгляде слишком много моего привычного сорока семилетнего вызова, а не страха запуганной «Линель», кем они меня считают.
Так или иначе, но это, похоже, окончательно выводит Эрхарда из себя.
Он молниеносно оказывается рядом.
Я не успеваю даже пискнуть.
Огромная, горячая рука хватает меня за горло.
Пальцы не сжимаются — пока, — твердая ладонь просто держит меня, запрокидывая голову и заставляя приподняться на на цыпочки. После чего, он впечатывает меня затылком в сырой камень.
Дыхание перехватывает. Я вцепляюсь ногтями в его запястье — бесполезно, все равно что царапать гранит.
Факел бросает блики на его лицо, и я вижу, как в глубине его грозовых глаз вспыхивает что-то по-настоящему страшное.
— Ты выбрала не лучшую идею испытывать мое терпение, — рычит он, и от этого низкого звука, кажется, вибрируют камни. Его лицо близко. Слишком близко. Я чувствую исходящий от него морозный запах, запах опасности и власти. — Ты сама же делаешь себе только хуже.
У меня внутри все переворачивается.
Он не мой бывший, который мог только вопить и подавать иски в суд.
Угрозы этого Эрхарда настоящие.
— Подпиши бумаги. И все кончится, — повторяет он, и его большой палец чуть давит на середину шеи.
Я чувствую, что его слова «все кончится» — это не про развод. Это про мою жизнь.
— Я. Не. Знаю. О чем. Вы. Говорите. — хриплю я, выдавливая слова сквозь стальные пальцы. — Я не Линель!
— Эрхард, милый, не испачкай руки об эту дрянь! — тянет сзади Сабина, и в ее голосе слышится откровенное нетерпение. — Она просто тянет время! Может, ей напомнить, что если она не подпишет Дарственную сегодня, то завтра ей будет гораздо, гораздо больнее?
Глаза Эдргарда темнеют.
Он не смотрит на Сабину.
Он смотрит только на меня.
И его пальцы начинают сжиматься.
Медленно. Неотвратимо.
— Последний раз. Подписывай.