А потом понимаю: Герман прав. Какие еще пара часов, когда у меня каждая минута на вес золота?
Отчаяние подкатывает к горлу, но я зажмуриваюсь, пытаясь собраться.
Нет. Я не позволю Эрхарду меня сломать.
Я смотрю на очередь.
Она огромная, движется еле-еле. Досматривают каждую повозку, каждую карету. Люди Эрхарда заглядывают в мешки, поднимают крышки бочек, заставляют женщин снимать платки.
Выход только один.
Решение приходит внезапно, острое и безрассудное.
Я спрыгиваю с повозки так резко, что колени подгибаются, и чуть не падаю в дорожную пыль. Ноги всё ещё ватные, но я заставляю их стоять.
— Спасибо, Герман, — говорю я, оборачиваясь. Я говорю это твердо, даже весело, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Дальше я сама.
На мгновение я замираю, заглядывая в грязную лужу у колеса. Вижу своё отражение: шрам на месте, яркий, уродливый, идеальный.
Пока заклинание Ясной держится.
“Прошу, пусть оно продержится еще немного…”
— Удачи, девка, — доносится сзади хриплый голос Германа.
Я благодарно киваю ему, вдыхаю поглубже — пахнет пылью, свежим хлебом из города и чем-то сладким, как карамель. И иду прямо к воротам. В лоб, через всю очередь.
Сначала никто не замечает. А потом начинается.
— Эй, рожа! Куда прёшь? — доносится из толпы.
— Стой в очереди как все!
— Видали, такая же наглая, как и уродливая!
Голоса сливаются в злой, недовольный гул.
По спине бегут мурашки. На меня накатывает до боли знакомое чувство когда я недавно была в поликлинике и мне нужно было срочно отнести заключение терапевту, которая сама сказала что можно зайти без очереди.
Я тогда тоже пробиралась вперед, сквозь толпу, чувствуя на себе осуждающие, злые взгляды, слыша в спину: «А ничего, что мы здесь все по записи?! Всем надо побыстрее!».
Внутри все сжималось от неловкости, хотя я знала, что не делаю ничего постыдного.
И сейчас то же самое. Жаркая волна неудобства подкатывает к щекам, но я глотаю ее.
На это у меня сейчас просто нет времени. Я не могу позволить этим людям, их злости, их непониманию остановить меня.
Поэтому, я продолжаю идти, протискиваясь в узкие проходы между повозками.
— Прошу прощения! — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал тихо, но убедительно. — Мне очень срочно! Вопрос жизни и смерти!
Но стоит мне поравняться с внушительной каретой, окованной серебром и бархатом, которая стоит во главе очереди, как ее дверца тут же распахивается.
Из нее высовывается мужчина. Молодой, лет тридцати, холеный, с надменным лицом и прилизанными светлыми волосами, которые кажутся чересчур напомаженными. На нем шелковый, расшитый золотом камзол.
Мужчина выглядит так, будто брезгует даже дышать одним со мной воздухом.
— Срочно, говоришь? — его голос, тягучий, высокомерный, полный презрения. — Думаешь, ты хитрее всех? Думаешь, с таким то лицом имеешь право лезть вперёд?!
— Мне правда надо! — я делаю шаг в сторону, пытаясь протиснуться мимо него. — Мне к лекарю! — выдумаю я на ходу, — У меня тяжелая ситуация!
— Нет, ты посмотри на неё, — обращается аристократ к своему лакею, кивая на меня. — Эта шваль решила, что её грязные дела важнее наших.
Он делает шаг вперёд, перекрывая мне дорогу и больно тычет хлыстом мне в грудь.
— Пошла прочь отсюда! У меня назначена встреча с бургомистром! По сравнению с ней ни твоя жизнь, ни уж твоя смерть ничего не стоит!
Я стискиваю зубы. Как же меня бесит его тон.
Он напоминает мне моего бывшего мужа Костю — та же надменность, только в другой одежде.
— Вы не понимаете, — говорю я, снова пытаясь обойти его. — У меня просто нет времени ждать!
— Ах, ты еще и споришь?! — Его лицо искажается от ярости. Для него мое сопротивление — личное оскорбление.
Он внезапно выставляет ногу и грубо, со всей силы, толкает меня в плечо.
— Знай свое место, чернь!
Слабое тело Линель, измученное голодом и погоней, не выдерживает толчка.
Я лечу назад, теряя равновесие, и падаю в грязную дорожную жижу. Холодная, утренняя слякоть заливает мне руки, платье.
Толпа разражается хохотом. Презрительным, громким.
— Да, там ей самое место!
Я сижу в грязи. У меня в глазах — слезы жгучего унижения. Я чувствую, как рвется грубая ткань моего платья на плече. Я готова закричать от бессилия.
Но ярость обжигает.
Нет, я не позволю этому хлыщу так с собой обращаться!
И уж тем более я не развернусь и не поплетусь обратно, под их глумливый хохот!