Я разворачиваю тряпицу. Внутри — краюха черного хлеба и толстый ломоть желтого сыра.
Еда.
Запах! Резкий, кисловатый запах дрожжевого хлеба и острый аромат сыра бьют в нос, как нашатырь.
Желудок скручивает таким диким, мучительным спазмом, что я едва не сгибаюсь пополам. Моя рука дергается, чтобы схватить этот хлеб, впиться в него зубами, проглотить, не жуя.
Но я осаживаю себя. Несмотря на ее кажущуюся искренность, я не могу ей доверять. Я слишком хорошо помню, как бывший муж пытался подкупить мою официантку, чтобы она дала против меня показания в суде.
Женщина передо мной вполне может быть прислана Эрхардом.
— Кто вы? Почему вы мне помогаете? Это… какая-то проверка?
Лицо женщины вытягивается. На нем — не фальшивая игра, а искренняя, глубокая обида. Ее губы дрожат.
— Госпожа? Как же… Неужто вы меня не признали? — она прижимает руки к груди. — Это же я, Марта. Когда господин только привел вас сюда, я вызвалась вам помогать. Сама. Вы же так похожи на мою доченьку. И оттого мне больнее видеть как он вас истязает. У меня просто сердце кровью обливается…
Чувствую легкий укол стыда.
Очень неудобно получилось — похоже, что я ранила эту добрую женщину.
— Простите… — я спешно пытаюсь исправить ошибку, цепляясь за единственное правдоподобное объяснение. — Марта. Я… кажется, от голода… у меня голова совсем не работает. Память подводит.
Она тут же смягчается, слезы снова блестят в ее глазах.
— Ох, милая моя! Довели они вас совсем! Ешьте, ешьте скорее!
Моя рука снова тянется к хлебу.
И тут же замирает.
Стоп, Лиза. Стоп.
Я заставляю себя остановиться. Если это тело так долго голодало, то этот кусок хлеба меня убьет. Организм, отвыкший от углеводов, просто не справится, от их резкого наплыва. Это может спровоцировать остановку сердца.
Нужно возвращать этому телу силы осторожно.
Игнорируя вопли голодного желудка, я отламываю крошечный кусочек сыра. Хлеб слишком опасен. А сыр — это белок и жир, это безопаснее.
Марта смотрит на меня с недоумением.
Я кладу его в рот. Не жую. Размачиваю слюной, давая организму привыкнуть. Господи, какой он соленый, какой вкусный…
— Госпожа? Да что ж вы один сыр то… Вы боитесь? Думаете, яд? — она всплескивает руками, и в ее голосе звенят слезы. — Да чтоб мне пусто было! Да я скорее сама удавлюсь, чем вам худое сделаю! Клянусь всеми богами, еда чистая!
Ее отчаяние такое искреннее, такое непритворное, что мое сердце, закаленное предательством Кости, невольно теплеет.
Эта женщина точно не играет. Она правда за меня боится.
— Нет-нет, Марта, что вы! — я торопливо успокаиваю ее, проталкивая сквозь прутья руку и касаясь ее шершавой ладони. — Я вам верю. Просто… после такого голода нельзя сразу есть хлеб.
Она смотрит на меня с круглыми от ужаса глазами, явно не понимая всей «биохимии», но веря мне на слово.
— Спасибо вам еще раз, — говорю я тихо, отламывая еще кусочек сыра. — И еда это хорошо. Но, может, вы можете помочь мне как-то выбраться отсюда?
Одно это слово заставляет ее съежиться и побледнеть еще сильнее.
— Вы говорите про побег, госпожа? — шепчет она, оглядываясь. — Боюсь, что это невозможно! Ключи от подземелий есть только у самого герцога! И даже если получится как-то отпереть решетку, наверху всегда на страже двое охранников. Я еле вам эти краюхи пронести смогла, а если они у меня что-то похожее на ключи увидят, то точно отберут. Или за господином отправят… Нет! Невозможно! Отсюда нет выхода!
Отчаяние снова подкатывает к горлу. Неужели, я в ловушке?
— А как же та дверь? — я торопливо киваю в темный угол камеры.
Марта хмурится, пытаясь понять, о чем я.
— Ах, эта… — она неуверенно тянет. — Так это ж, госпожа, старый ход в винные погреба. Оттуда можно на кухню выбраться, там охраны нет. Только этой дверью уже не пользуются лет десять, ключи давно потеряны. А если попробовать ее выбить с другой стороны, опять же, шум поднимем, охрана точно услышит.
На меня наваливается ледяная паника.
У меня есть два выхода: один — наглухо замурован, второй — охраняемый.
А время, между тем, тикает.
Кстати, о времени.
— Марта, а который сейчас час? — спрашиваю я, пытаясь сообразить во-первых сколько у меня осталось времени, а во-вторых, как можно отсюда улизнуть.
— Так вечер уже, госпожа. Колокол к ужину бил… Восемь часов, поди, — отвечает она, вытирая глаза краем передника.