Когда её накрыло, это было похоже на разрыв снаряда. Тихий, сдавленный крик, в котором выплеснулись годы подавленных чувств. Её тело выгнулось, застыло в немом крике наслаждения, а затем безвольно рухнуло на матрас, дрожа мелкими судорогами. В воздухе повисло ошеломлённое молчание, пахнущее солью, текилой и чистотой.
Я мягко притянул её к себе, чувствуя, как её горячая щека прижалась к моей груди. Её дыхание было прерывистым, сердцебиение — частым, как у пойманной птицы. И моё собственное сердце готово было выпрыгнуть из груди — не от возбуждения, а от осознания глубины происшедшего. Я только что не просто довёл её до оргазма. Я вернул её себе. И в каком-то смысле вернул самому себе ту часть веры в чудо, которую я, казалось, давно растерял на этой работе.
Спустя несколько минут, когда её дыхание немного выровнялось, она прошептала в полной тишине:
— Так... так вот как это должно быть...
В её голосе не было восторга. Было потрясение, доходящее до самой глубины души. Осознание чудовищного обмана, длившегося годы. И горечь — острая, солёная, как слёзы.
— Да, — выдохнул я, гладя её по волосам и глядя в потолок, за которым был безучастный город. В этом коротком слове было всё: подтверждение, обещание и начало нашей общей тайны. — Именно так.
Она лежала, прижавшись ко мне, и я чувствовал, как медленно возвращается осознание в ее расслабленное тело. Ее пальцы слабо пошевелились на моей груди.
— Спасибо, — ее голос был хриплым, пророщенным сквозь сон и пережитый шквал. В этом слове была не просто вежливость. Это было признание. Благодарность за открытие целого мира, который был от нее скрыт.
Во мне что-то ёкнуло — теплое и острое одновременно. Я мягко коснулся ее подбородка и заставил посмотреть на себя. В ее глазах все еще плавали остатки потрясения, но теперь в них появилась и ясность, и та самая, едва зародившаяся надежда.
— Это, Алина, — сказал я, и в моем голосе зазвучала обещающая, чуть хищная нота, от которой ее зрачки вновь чуть расширились, — была только разминка.
Легкая тень испуга и жгучего любопытства мелькнула на ее лице.
Урок честности
— Наказание… — я медленно провел рукой от ее щеки вниз, по шее, едва касаясь кончиками пальцев, чувствуя, как ее кожа вновь покрывается мурашками, — только начинается.
Я не дал ей опомниться. Мои губы вновь нашли ее губы, но на этот раз поцелуй был не нежным, а властным, требовательным. Я чувствовал, как она тает, как ее первоначальная скованность сменяется ответным жаром. Она уже не была пассивной. Ее руки запутались в моих волосах, ее тело выгибалось навстречу.
Я знал каждую эрогенную зону, каждую точку на ее теле, которая могла высечь искру. Я использовал все свое мастерство, весь арсенал, который годами оттачивал в этих стенах, но теперь — не для работы, а для нее. Только для нее.
Я доводил ее до края снова и снова, заставляя испытывать оргазмы разной интенсивности — от долгих, глубоких судорог, заставлявших ее плакать, до коротких, резких вспышек, вырывавших у нее визги, которые она тут же пыталась подавить, закусывая губу. Я не давал ей опомниться, снова и снова находя новые струны на ее теле и заставляя их звучать.
Когда часы пробили полдень, она лежала на мокрых простынях, полностью обессиленная. Ее тело было покрыто легким румянцем, волосы растрепаны, а на губах застыла блаженная, почти пьяная улыбка. Она попыталась приподняться на локте, но ее мышцы дрожали, и она с тихим стоном рухнула обратно на подушки.
— Я… я не могу пошевелиться, — прошептала она, и в ее голосе не было ни капли страха, только изумление и полная, абсолютная капитуляция перед ощущениями.
Я посмотрел на нее — разгоряченную, уставшую, но живую, по-настоящему живую, может, впервые за многие годы. Чувство глубокого, дикого удовлетворения наполнило меня.
— Я же предупреждал, — тихо сказал я, прикасаясь к ее влажному виску. — Наказание должно быть действенным. Теперь ты знаешь, каково это — быть по-настоящему… живой.
Она медленно перевернулась на бок, её взгляд был затуманенным, но полным невероятного изумления. Она провела рукой по своему лицу, словно проверяя, реально ли всё это.
— Я не понимаю... — прошептала она, и её голос дрожал от переполнявших её чувств. — Ты... ты даже не раздевался. Ты сделал это со мной... только губами и руками.
В её глазах читалось полное потрясение. Вся её предыдущая жизнь, весь её опыт, сводивший интимность к быстрому и, как она теперь понимала, безразличному акту, рушился в одно мгновение. Она не знала, что такое возможно.