Мы дошли до скамейки с видом на набережную и сели. Она сидела, поджав под себя ноги, как девочка, и болтала о чём-то незначительном — о форме облаков, о смешной шапочке на проходящей мимо собачке. И в этот момент я понял, что это и есть самая страшная месть — не ярость, не ненависть, а это тихое, простое счастье, которое она по крупицам возвращала себе.
Она повернулась ко мне на скамейке, отставив свой стаканчик, и её взгляд был теперь не наивным, а проницательным, изучающим.
— А ты, Марат... — начала она, обвивая пальцами тёплый картонный стакан. — Почему ты здесь? На «этом» этаже. Я вижу, какой ты... другой. Почему ты продаёшь своё тело?
Я отпил глоток кофе, чтобы выиграть секунду. Прямота её вопроса обожгла сильнее, чем горячий напиток.
— Деньги, — коротко и без прикрас ответил я. — Та же причина, по которой большинство здесь оказывается.
— Но не все соглашаются на... чёрный кружок, — она не отводила взгляда. — Значит, тебе нужно было очень много денег.
Я смотрел на воду, на отражение облаков в её тёмной глади. Говорить об этом было непривычно и больно, но я почувствовал, что обязан ей этой правдой. Хотя бы частью.
— Мне нужно было платить за учёбу, — наконец сказал я. — И помогать родителям. А платить нужно было сразу, а не когда-нибудь потом. Всё, что я мог найти — это работа официантом или грузчиком. Денег бы хватило только на аренду каморки на окраине. А здесь... — я развёл руками, — здесь платили так, что я мог учиться, жить, а не выживать и отправлять деньги домой. Это был самый простой способ.
— Простой? — она тихо фыркнула. — Не думаю, что в этом есть что-то простое.
— Привыкнуть можно ко всему, — пожал я плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Первые разы... да, было не по себе. А потом это стало просто работой. Ты надеваешь маску, делаешь то, что от тебя ждут, и получаешь деньги. Без эмоций.
— А сейчас? — её голос прозвучал тише. — Сейчас, с моим братом... со мной…это тоже просто работа? Надеваешь маску?
Я отвёл взгляд, чувствуя, как подступает та самая, незнакомая и опасная искренность.
— Нет, — тихо ответил я. — С тобой... маска не надевается. И это гораздо страшнее.
Мы замолчали. По её лицу пробежала тень, но это было не осуждение, а что-то похожее на грусть. На понимание.
— Знаешь, — сказала она, наконец, глядя на свой стакан, — мы с тобой в каком-то смысле очень похожи. Оба продали часть себя, чтобы выжить. Только я продала свою свободу, а ты... своё тело.
Эти слова повисли между нами, тяжёлые и правдивые. В них не было ни капли жалости. Было странное, горькое чувство общности. Мы были двумя разными людьми из абсолютно разных миров, но нас связала одна и та же цена, заплаченная за место под солнцем.
Она повернулась ко мне на скамейке, и в её глазах читалась не праздная любознательность, а серьёзное, глубокое желание понять.
— Марат, — начала она осторожно, — этот чёрный кружок... что он на самом деле значит? Чем работа... человека с чёрным кружком отличается от других? Я хочу понять. Через что тебе пришлось пройти.
Вопрос был прямым и неуютным. Я откинулся на спинку скамейки, глядя в небо, и подбирал слова. Как описать ад, не пугая того, кто только-только вырвался из чистилища?
— Отличие... в том, что от тебя ждут полного отказа от границ, — начал я медленно. — Человек с зелёным кружком может сказать «нет». Жёлтый — может выбирать, с кем и сколько. Чёрный... — я горько усмехнулся. — Чёрный кружок — это молчаливое согласие на всё. На любые фантазии, какими бы изощрёнными или унизительными они ни были. Ты не человек. Ты — инструмент. Функция.
Я видел, как она побледнела, но не стала останавливаться. Она попросила правды.
— Сначала думаешь, что главное — физически выдержать. Потом понимаешь, что тело — ничто. Гораздо страшнее — выдержать психологически. Отключаешься. Смотришь в потолок и ждёшь, когда это закончится. Иногда... — я замолчал, глядя на свои руки, — иногда клиенты хотят не просто секса. Они хотят власти. Унизить. Поставить на колени в прямом и переносном смысле. И ты позволяешь. Потому что за это платят втридорога.
Я посмотрел на неё. Она слушала, не дыша, её пальцы сжали край скамейки.
— Самое трудное — потом, — тихо продолжил я. — Когда остаёшься один. И пытаешься собрать себя по кусочкам. Вернуть себе чувство собственного достоинства, которое только что продал. Принять душ с тремя разными гелями, а всё равно чувствовать на коже прикосновения чужих рук. Засыпать и просыпаться с осознанием, что твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно — товар.