В её глазах не осталось и следа от той растерянной женщины, что выбежала на мост. Теперь это был взгляд полководца, изучающего карту будущего сражения.
— Хорошо, — тихо сказала она. — С чего начнём?
— Забудь его не только как мужа, — тихо говорю я, чувствуя, как её пальцы впиваются в мой торс. — Забудь его как мужчину. Как единственный ориентир. Его прикосновения, его запах, его вкус... Всё это должно стереться.
Она поднимает на меня взгляд, и в её глазах решимость, острая, как лезвие.
— Тогда помоги мне, — её голос — всего лишь шёпот, но в нём слышится сталь. — Перекрой его. Сотри. Сделай так, чтобы в моей памяти остался только ты.
Её ладонь скользит вверх по моей груди, обжигая кожу даже через ткань футболки. Она встаёт на цыпочки, и её губы прикасаются к моей шее. Это не нежный поцелуй — это целенаправленное, почти ритуальное прикосновение. Метка. Закладка новой памяти поверх старой.
Я не двигаюсь, позволяя ей это. Позволяя ей исследовать, оставлять следы. Её дыхание горячее и прерывистое.
— Каждый раз, когда ты вспомнишь его руки, — говорю я, и мой голос звучит низко и глухо, — ты вспомнишь мои. Каждый раз, когда вспомнишь его поцелуй... ты вспомнишь вот это.
Я резко, но не грубо прижимаю к стене, прикрывая своим телом. Мои губы находят её губы в поцелуе, который не имеет ничего общего с нежностью. Это захват. Это перекрытие кислорода. Это приказ забыть.
Она отвечает с той же яростью, её руки запутываются в моих волосах, притягивая ближе. В этом поцелуе — вся её боль, весь гнев и отчаянная надежда на очищение.
Когда мы наконец отрываемся, чтобы перевести дух, она тяжело дышит, её глаза блестят.
— Ещё, — задыхаясь, говорит она. — Я хочу забыть всё. До последней клетки.
И я понимаю, что это уже не просто месть. Это алхимия. Мы вдвоём пытаемся переплавить её боль во что-то новое. И я становлюсь тем горнилом, в котором сгорит её прошлое.
Она не ждёт моего ответа. Её пальцы находят край моей футболки и с решимостью, от которой перехватывает дух, тянут ткань вверх. Я помогаю ей, сбрасывая её через голову, и вот я уже перед ней без защиты, под прицелом её горящего взгляда.
— Тихо, — шепчу я, но она уже не слушает. Её губы обжигают мою кожу, оставляя влажный след на ключице, опускаясь ниже, к грудным мышцам. Каждое её прикосновение — не ласка, а заявление. Она метит меня, как когда-то он метил её, но теперь — с её согласия, по её правилам.
Её ладони скользят вниз по моему животу, чувствуя каждый напряжённый мускул, и останавливаются у пояса брюк. Пальцы впиваются в кожу над замком, и в её глазах я вижу не желание, а ярость. Ярость, которую она наконец-то направила не на саморазрушение, а на созидание новой себя.
— Он... он никогда не видел меня такой, — выдыхает она, прижимаясь всем телом ко мне, и я чувствую, как дрожит её тонкий стан. — Никогда не видел, какая я могу быть... голодная.
Я позволяю ей это. Позволяю ей быть главной в этом странном, болезненном танце искупления. Мои руки опускаются на её бёдра, лишь направляя, но не контролируя. Она права — чтобы стереть одного мужчину, нужно позволить другому занять его место во плоти, в памяти, в каждом нервном окончании.
И когда её пальцы находят пряжку моего ремня, я не останавливаю её. Я лишь наклоняюсь и шепчу ей в ухо, заставляя её вздрогнуть:
— Тогда покажи мне. Покажи, на что способна голодная женщина.
Предел тишины
Её пальцы дрожали, но не от неуверенности — от адреналина. Пряжка ремня со звяканьем поддалась, и вот джинсы уже расстегнуты. Взгляд её, тяжёлый, полный мрачной решимости, скользнул по моему лицу, будто проверяя мою реакцию. Я не отводил глаз, позволяя ей видеть всё — и своё желание, и готовность быть для неё тем, что ей нужно в эту минуту.
Она прижалась к моей голой коже всем телом, и её губы снова нашли мою шею, но теперь в её прикосновениях была не только ярость, но и отчаянная, почти детская потребность в подтверждении. Её руки скользнули ниже, ладони уперлись в мои бёдра, и я почувствовал, как всё её существо напряглось, готовясь к последнему, самому важному шагу — шагу, который навсегда отделит её прошлое от будущего.
— Сотри его, — выдохнул я, и это был уже не намёк, а прямое разрешение. Приказ.
И она совершила его. Резким, почти яростным движением она освободила меня от последней преграды. Её пальцы сомкнулись вокруг меня, и по моему телу пронзительно ударила молния. В её глазах вспыхнуло дикое, первобытное удовлетворение — не от близости, а от обретённой власти. Власти творить, власти разрушать и власти исцелять себя самой.