Она не смотрела больше на меня. Она смотрела сквозь меня, на призрак того мужчины, что стоял между ней и её свободой. И с каждым движением её руки, с каждым прерывистым вздохом, этот призрак таял, растворялся в жарком воздухе комнаты, вытесняемый новой, сырой и безжалостной реальностью.
Мои руки, наконец, срывают с неё одежду. Он падает бесшумным облаком к нашим ногам. Передо мной она — вся, от трепетной ключицы до тонких щиколоток. И она вся — напряжение, ожидание, боль и жажда.
Я отвожу её руку, сжимающую меня, и прижимаю её ладонь к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.
— Нет, — мой голос хрипит от натянутой, как струна, воли. — Не так. Скажи. Скажи вслух, чего ты хочешь. Назови это.
Она зажмуривается, её губы дрожат. Она пытается отвернуться, но я мягко, но неумолимо возвращаю её лицо к себе.
— Скажи, Алина. Ты должна услышать это из своих уст.
— Я... — её голос срывается на шёпот, полный стыда и отчаянной смелости. — Я хочу... чтобы ты был во мне. Хочу чувствовать, как ты... наполняешь меня. До самых краёв. Чтобы не осталось места ни для кого другого.
Эти слова, вырванные из самой глубины её души, становятся разрешением, заклинанием, сметающим последние преграды.
— Как приказано, — выдыхаю я и поднимаю её на руки.
Её ноги сами обвиваются вокруг моих бёдер, руки впиваются в плечи с такой силой, что я чувствую каждый отдельный палец, каждый ноготь, впивающийся в мою кожу. Я опускаю её на край кровати, и в следующее мгновение наши тела встречаются. Не в порыве страсти, а в неумолимом, целенаправленном слиянии. Она вскрикивает — коротко, пронзительно, и звук этот проходит сквозь меня электрическим разрядом. В её крике — не боль, а шок от обретения, от заполнения пустоты, которая годами разъедала её изнутри. «И это я заполняю эту пустоту», проносится у меня в голове, и от этой мысли кружится голова. «Я, тот, кто год смотрел на неё, как на икону».
Я замираю, давая ей привыкнуть, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, пульсирует, привыкает к новой форме существования. Под моими ладонями её кожа горит, как раскалённый металл. Я вдыхаю запах её шампуня. Он смешавшийся с запахом её возбуждения и моим собственным — дешёвым гелем для душа из общей раздевалки персонала. «Какая ирония», думаю я, «наши запахи смешались, как смешались наши жизни, хотя между нами пропасть».
— Это — я. — роняю я ей в губы, едва двигаясь, боясь спугнуть хрупкость момента. Мой голос звучит чужим, низким, полным той грозовой напряжённости, что копилась в моей груди все эти месяцы. — Только я. И другого никогда не будет.
Она кивает, не в силах вымолвить ни слова, и её глаза, полные слёз, говорят красноречивее любых слов. Слёзы не горя, а избавления. Она чувствует. И в этом чувствовании рождается новая Алина. «А я?» — ловлю я себя на мысли. «Кто рождаюсь я в этот миг? Уже не наёмный любовник. Ещё не... кто?»
Я начинаю двигаться. Медленно. Почти невыносимо размеренно. Каждое движение — не порыв, а утверждение. Заявка на территорию, сантиметр за сантиметром. Её тело, сначала напряжённое, постепенно начинает отвечать — сначала робкими встречными толчками, словно не веря самому себе, потом всё смелее и увереннее. Я смотрю, как под моими руками оживает её плоть, и это зрелище опьяняет сильнее любого алкоголя. «Вот она, та самая женщина из моих грёз, и это я заставляю её тело петь».
— Смотри на меня, — приказываю я, и она открывает глаза. В них больше нет призраков. Ни её мужа, ни её прошлой жизни. Только я. Только наша реальность, жаркая и влажная, пахнущая сексом и солью её слёз. — Я здесь. Только я.
Её ноги сжимаются на моей спине, подтягивая меня глубже, и тихий стон вырывается из её груди. Но это уже не стон боли или отчаяния. В нём — узнавание. Освобождение. Её руки скользят по моей спине, не царапая, а лаская, изучая рельеф мышц, как будто она слепой, впервые познающий новую для себя форму. «Она ощупывает меня», с изумлением понимаю я. «Не клиентка, оценивающая товар, а женщина, познающая мужчину».
Её дыхание учащается, сливаясь с моим в прерывистом, общем ритме. Она больше не пассивная участница. Она — соавтор этого акта перерождения. И в этом её активном участии есть что-то унизительное и возвышенное одновременно. «Она отдаётся. Добровольно. Мне».
Я меняю угол, находя то самое место, и её глаза закатываются, губы приоткрываются в беззвучном крике. Её тело вдруг напрягается, как тетива лука, и затем её накрывает долгая, сокрушительная волна. Это не просто оргазм. Это катарсис. Избавление. В её судорожных объятиях, в её срывающемся голосе, выкрикивающем моё имя — «Марат» с какой-то дикой, первобытной нежностью, — я чувствую, как рушится последняя стена, которую она выстроила вокруг себя. «Она зовёт меня. По имени. Как будто я ей нужен. Не как услуга. А как я».