— Никто... — она начала и снова замолчала, сглотнув. — Такого никто…
— Теперь — я, — тихо сказал я, не отпуская ее руку. — И буду всегда.
Я подвел ее к столу, придержал стул. Она села, движения ее были медленными, будто она боялась спугнуть эту хрупкую сказку. Я сел напротив. Ветерок трепал ее волосы, а свет свечей делал ее кожу перламутровой.
— Как? — наконец выдохнула она, окидывая взглядом все вокруг. — Как ты успел?
— Для тебя я всегда найду время, — я улыбнулся, наполняя бокалы прохладшим шампанским. — И возможности.
Мы чокнулись. Звон хрусталя прозвучал как самая прекрасная музыка. Она сделала маленький глоток, и я видел, как по ее лицу разливается тепло.
— Десять лет, — прошептала она, глядя на игристые пузырьки в бокале. — Я и забыла, каково это. Чувствовать себя... желанной.
— Ты самая желанная женщина на свете, — сказал я просто, потому что это была правда. — И для меня каждое мгновение с тобой — это свидание.
В этот момент появился официант с первым блюдом. Ужин был идеальным, но я почти не следил за едой. Я не мог оторвать глаз от нее. От того, как она смеется, как ее глаза блестят в свете свечей, как она, наконец, расслабляется, откидывается на спинку стула и просто смотрит на звезды.
— Знаешь, о чем я думаю? — сказала она вдруг, поворачивая ко мне лицо.
— О чем?
— Что я, наверное, самая счастливая женщина в этом городе. Прямо сейчас.
Эти слова ударили мне прямо в сердце. Я встал, обошел стол и протянул ей руку.
— Тогда разреши пригласить самую счастливую женщину на танец.
— Но... здесь нет музыки, — смущенно улыбнулась она.
— А она и не нужна, — я мягко притянул ее к себе. — Мы будем танцевать под шепот города.
И мы закружились. Под немую симфонию далеких огней и бликов на воде, под тихий шелест ночного ветра. Она положила голову мне на плечо, и мы просто медленно раскачивались, забыв обо всем на свете.
В тот момент не было ни прошлого с его болью, ни будущего с его неопределенностью. Была только крыша, усеянная звездами, два сердца, бьющиеся в унисон, и тихая, всепоглощающая радость от того, что мы нашли друг друга.
Я только что чувствовал её тёплое дыхание на своих губах, её доверчивую тяжесть в моих объятиях. А следующий миг — оглушительный удар, от которого дверь на крышу с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
На пороге, залитый ядовитым светом, стоял он.. Дамир. Его фигура, в дорогом, но помятом пальто, казалась неестественно большой в проёме двери. Лицо его было бледным маской, на которой горели только глаза — два угля чистой, немой ярости. Он дышал тяжело и шумно, словно пробежал все этажи.
Больше, чем боль
Рефлекс сработал быстрее мысли. Моё тело само развернулось, мои руки буквально оторвали Алину от себя и переставили за свою спину, заслонив её собой полностью. Я почувствовал, как она вся затряслась, её пальцы впились в мою спину сквозь тонкую ткань рубашки. От её тихого, перепуганного вздоха у меня сжалось всё внутри.
Он стоял неподвижно, и эта его неподвижность была страшнее любой угрозы. Его взгляд, тяжёлый и острый, как отточенная сталь, буравил меня, пытаясь прожечь насквозь, чтобы добраться до неё.
— Алина, — его голос прозвучал хрипло, срываясь на высокой ноте. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, и произнес уже тише, но с леденящей ненавистью: — Ты что, совсем забыла, кто твой муж?
Я не дал ей ответить. Моё тело напряглось, готовясь к его движению. Он был один, но яростный и непредсказуемый.
— Кажется, Алина не хочет с вами разговаривать, — мой собственный голос прозвучал на удивление спокойно, хотя адреналин выл в крови сиреной. Я не сводил с него глаз.
Его взгляд медленно, с нескрываемым, тошнотворным презрением, переполз на меня.
— А ты, — он выдохнул, и его губы искривились в уродливой усмешке. — Грязный шлюх, который обслуживает богатых клиентов. Кто ты такой, чтобы прятать за своей спиной мою жену?
Я почувствовал, как Алина вздрогнула от этого оскорбления, но не отпрянула, а, наоборот, сильнее впилась пальцами в мою спину. Её страх был осязаем, но в нём теперь слышался и ответный гнев.
— Я — тот, кто не даст вам её обидеть, — ответил я, и каждое слово было как выстрел. — Никогда больше.
Дамир стоял, тяжело дыша, его пальцы сжимались и разжимались. Он попытался взять другой тон — снисходительный, почти деловой.