Она медленно доела, отодвинула тарелку и снова повернулась к окну. Ее плечи были напряжены до дрожи, а пальцы сцепились в белый от напряжения узел. Воздух в номере сгустился, наполняясь невысказанным страданием, и мне хотелось его разорвать, схватить ее за руки, чтобы остановить эту дрожь, но я лишь сжал свои кулаки на коленях, впиваясь ногтями в ладони.
— Он признался мне сегодня, — ее голос прозвучал тихо, но каждое слово обжигало, словно раскаленная игла. — Сказал, что у него есть другая. Девушка.
Она сделала резкий вдох, будто в комнате не осталось воздуха.
— Она беременна. И он… он хочет, чтобы она и этот ребенок жили с нами. В нашем доме.
Она вдруг вскочила с кресла, будто ее ударило током, и заходила по комнате порывистыми, сбивчивыми шагами. Во мне все сжалось в комок ярости и бессилия. Я представил этого человека, этого ничтожества, которое посмело сломать ее.
— Я была в бешенстве! — вырвалось у нее, и в голосе зазвенели осколки разбитой веры. — До самого основания, до кончиков пальцев! Я всегда верила… какая же я была дура! — Голос ее сорвался, и она сдавила виски пальцами. — Я верила, что наша любовь — это навсегда. Что мы — одно целое. А сегодня мой мир… он просто рассыпался в пыль. Больно. Так обидно, что хочется выть.
Она остановилась перед темным стеклом, глядя в свое искаженное болью отражение, и ее неподвижность была страшнее истерики. Мое сердце бешено колотилось, и я едва сдерживал порыв подойти и просто… закрыть ее собой от всего мира.
— Я выбежала из дома. Зашла в первый попавшийся магазин, купила эту дурацкую текилу. И пошла. Просто шла, не чувствуя ни времени, ни ног, — ее рассказ лился, как кровь из открытой раны. — Мне казалось, что все это происходит не со мной, а с кем-то другим. А когда стемнело, я очутилась на мосту.
Она медленно обернулась и уставилась на меня. Ее глаза, обычно такие ясные, теперь были полны такой бездонной муки, что у меня перехватило дыхание. В них читался вопрос, на который, казалось, нет ответа.
— Я стояла у перил и смотрела вниз, на воду. И меня посетили такие ужасные мысли, Марат… — ее голос дрогнул. — Он сказал, что я — бесплодная, пустая орхидея. И в тот момент… я ему поверила. Если самый близкий человек может так предать… значит, он прав? Значит, я и вправду ничего не стою? И тогда я подумала… зачем? Зачем все это? Зачем жить?
Внутри у меня все оборвалось. Холодный ужас пронзил меня острее любого ножа. Я представил ее, такую хрупкую и потерянную, на краю этого моста, и моя собственная беспомощность чуть не задушила меня. Я должен был что-то сказать. Сделать что-то.
— Я уже почти решилась. Просто шагнуть вперед… — она прошептала, и по ее щеке скатилась слеза. — И в тот самый момент мой взгляд упал на огни этого отеля. На здание моего брата. И я… я просто дала себе шанс. Всего одну ночь. Я не пошла к воде, я пошла сюда.
Она снова рухнула в кресло, словно все силы ее окончательно покинули, и безвольно уронила голову на спинку.
— Скажи мне, Марат, — ее голос был тихим, надтреснутым шепотом, полным сомнения и надежды. — Я правильно поступила? Или… я просто струсила?
В ее вопросе слышалась такая беззащитность, что вся моя осторожность, все правила и субординация мгновенно испарились. Я не мог, не имел права дать ей какой-то заученный, вежливый ответ. Только правду.
Я не мог больше сидеть. Я встал перед ней, опустившись на одно колено, чтобы наши глаза были на одном уровне. Её боль стала моей, она жгла изнутри.
— Вы не просто правильно поступили, — сказал я твёрдо, глядя прямо в её влажные голубые глаза. — Вы поступили как самый сильный человек, которого я знаю. Трус не борется. Трус не ищет спасительную соломинку в кромешной тьме. А вы нашли. Вы выбрали жизнь, пусть даже отсрочку, в тот самый миг, когда смерть казалась единственным выходом.
Я хотел взять её руку, но сдержался, лишь сжав свои пальцы так, что мои костяшки побелели.
— Слушайте меня, Алина Сергеевна. Вы — не пустоцвет. Никогда и никто не смеет так называть женщину, тем более — вас. Вы — ураган чувств. Вы — целая вселенная боли, которая сейчас борется за своё существование. И тот, кто не разглядел этого, кто променял её на мимолётную связь… он не просто идиот. Он — слепой, бредущий по краю алмазной пропасти и не видящий её сияния.
Она смотрела на меня, не отрываясь, и по её щеке снова скатилась слеза, но на этот раз, мне показалось, в её взгляде проскользнула не только боль, но и какая-то иная глубина — удивление, может быть, даже проблеск надежды.