От этой мысли сердце сжалось так болезненно, что я едва не застонал. Всё остальное — разбитый ужин, драка, даже угрозы Дамира — было просто фоном, ерундой. Единственное, что имело значение, было сейчас в моих объятиях. Тёплое, дышащее, живое.
Я притянул её к себе ещё сильнее, почти до боли, чувствуя, как её рёбра упираются в мою грудь, как бьётся её сердце. Мне нужно было это физическое подтверждение. Она здесь. Она цела. Она дышит.
— Всё хорошо, — прошептал я, и не знал, кому из нас я это говорил — ей или самому себе. — Всё уже позади. Ты здесь.
Я закрыл глаза, вдыхая запах её волос, смешанный с холодным ночным воздухом, и просто держал её. Держал изо всех сил, пытаясь заглушить эту новую, незнакомую и такую всепоглощающую боль — боль от почти совершившейся потери.
Мы вернулись в номер. Дверь закрылась, отсекая хаос и холод крыши. Здесь было тихо, тепло и безопасно. Я подвел Алину к дивану, усадил, сам сел рядом, всё ещё не отпуская её руку. Мне нужно было сменить пластинку, увести наши мысли от только что пережитого кошмара.
— Слушай, а я вот о чём подумал, — начал я, разглядывая интерьер. — Почему Владимир сразу отдал тебе именно этот номер? На VIP-этаже. Почему не обычный люкс, попросторнее?
Алина вздохнула, её пальцы слегка сжали мои. Казалось, мысль о брате ненадолго отвлекла её.
— Сначала так и было, — сказала она тихо. — У меня был обычный люкс на этаже ниже. Но как-то раз, ещё... до всего этого, до моста, я проговорилась Вове. Сказала, что у нас с Дамиром... ну, стало сложно. Всё как-то остыло.
Она помолчала, глядя в стену, но невидящим взглядом.
— Тогда он и предложил этот номер. Сказал, что здесь... особая атмосфера. Что мы могли бы попробовать всё вернуть. Разжечь снова тот огонь. — Горькая улыбка тронула её губы. — Мы пытались. Но... ничего не вышло. Как будто что-то сломалось навсегда.
Она повернулась ко мне, и в её глазах стояла старая, выношенная боль.
— Я думаю, я знаю, что это было. Дети. Мы оба так хотели детей. А они... так и не появились. Сначала была надежда, потом — обследования, попытки... а потом — просто пустота. И тишина. — Её голос дрогнул. — Кажется, наша любовь не пережила этого. Она умерла, не оставив после себя ничего живого. Ни ребёнка, ни даже страсти.
Она произнесла это с такой обречённой простотой, что у меня сжалось сердце. Не от ревности, а от боли за неё. Всё это время она винила себя, своё тело, в том, что её брак рассыпался в прах.
Я притянул её к себе, чувствуя, как она вся напряжена под грузом этих мыслей.
— Любовь не умирает от того, что не состоялись дети, — тихо сказал я. — Она умирает от равнодушия. От того, что один человек перестал видеть в другом человека. Ты не виновата. Слышишь? Ты не виновата.
Она не ответила, просто спрятала лицо у меня на плече. И мы сидели так в тишине, пока тяжёлое прошлое понемногу отступало, уступая место тихому настоящему, в котором мы, два травмированных человека, пытались найти опору друг в друге.
Алина оторвалась от моего плеча и посмотрела на меня. В её глазах, ещё красных от слёз, плавала новая, свежая боль — боль от предчувствия будущей потери.
— Я знаю, что сейчас... сейчас тебе это кажется неважным, — её голос был почти шёпотом, хрупким и неуверенным. — Но пройдёт время. Ты захочешь нормальной семьи. Детей. А я... — она сглотнула, сжимая мою руку так, что костяшки её пальцев побелели, — ...если я не смогу этого дать. И я... я просто прошу тебя об одном.
Она вглядывалась в моё лицо, ища в нём подтверждения своим самым страшным опасениям.
— Если... когда-нибудь... ты поймёшь, что это действительно важно для тебя... просто скажи мне. Честно. Не обманывай. Не делай вид, что всё в порядке, а сам будешь искать это на стороне. Не предавай, как он. Просто... отпусти меня. Скажи правду. Мне будет больно, но ложь... ложь убила меня один раз. Я не переживу её снова.
Я видел, как её рана, только-только начавшая затягиваться, снова кровоточила. Она уже готовилась к тому, что и я её предам. Эта мысль жгла меня изнутри.
— Алина, слушай меня, — я взял её за подбородок, заставив не отводить взгляд. — Мне это не важно. Ты — вот что для меня важно. Твоё сердце, твоя улыбка, то, как ты смотришь на меня. Всё остальное — просто декорации.
Но я видел, что мои слова не доходят до неё. Страх, посеянный годами предательства, был сильнее любых обещаний. И тогда я понял, что нужно дать ей не уверенность, которую она сейчас не может принять, а гарантию честности.
— Но если тебе будет от этого спокойнее, — я сказал тихо и очень чётко, — то я обещаю. Я обещаю тебе, что если что-то во мне когда-нибудь изменится... если эта тема станет для меня по-настоящему важной... я приду и скажу тебе. В глаза. Без лжи. Без оправданий. Мы поговорим, как взрослые люди. Но это «если»... его пока нет. И я сделаю всё, чтобы оно не появилось.