— Ты... это серьёзно?
— Абсолютно. Я часто с ними говорю, они в курсе, что у меня... что у нас всё серьёзно. Хотят тебя видеть.
Её лицо помрачнело. Она отложила каталог.
— Марат, они... они же простые люди из деревни. А я... — она сжала свои пальцы. — Я старше тебя. Из другого мира. У меня за плечами неудачный брак. Они будут против. Они подумают, что я какая-то... испорченная городская женщина, которая совратила их сына.
Я видел, как её уверенность, столь ярко горевшая в делах галереи, мгновенно угасла, сменившись старой, знакомой неуверенностью.
— Они не такие, — попытался я успокоить её, но она уже встала и заходила по комнате.
— Нет, нет, нет. Они твои родители. Они хотят для тебя лучшего. А я... я не лучшее. Я — проблема.
Она снова уселась на диван, на самый его край, и начала нервно теребить пальцами тот самый шов на обивке, который я когда-то зашивал грубыми нитками. Я наблюдал, как её ухоженный ноготь впивается в ткань. Этот жест выдавал её внутреннюю панику больше любых слов.
— Алина, — я положил руку поверх её беспокойных пальцев. — Они знают, что я здесь один. Что мне было нелегко. И они просто хотят, чтобы я был счастлив. Они поймут.
— Но я... — она смотрела на наши руки, её голос дрожал.
— Хочешь, позвоним им прямо сейчас? — предложил я. Это была импульсивная идея, но она показалась мне правильной. — Прямо сейчас. Познакомишься. И всё поймёшь.
Она резко подняла на меня взгляд, полный ужаса.
— Что? Сейчас? Но я... я не готова! Я выгляжу ужасно!
— Ты выглядишь прекрасно, — я сказал искренне. И это была правда. В своих простых джинсах и футболке, без макияжа, с волосами, собранными в небрежный хвост, она была настоящей. И оттого ещё более красивой.
Не дав ей передумать, я достал телефон и нашёл контакт «Мама». Алина издала тихий, испуганный звук, когда я нажал на значок видеовызова.
— Марат, нет...
Но было поздно. Раздались гудки. Алина замерла, её пальцы снова впились в диван, а взгляд был прикован к экрану моего телефена с выражением оленя, попавшего в свет фар. Она была готова в любой момент сорваться с места и убежать.
Раздался щелчок, и на экране появилось знакомое лицо матери, а через секунду в кадр протиснулся и отец.
— Сынок! — обрадовалась мама, но тут же замолчала, увидев Алину. На её лице застыло вежливое, но настороженное любопытство.
Алина застыла, как школьница на экзамене, и выдала деревянную улыбку.
— Мам, пап, это Алина, — представил я, чувствуя, как напряглись её плечи рядом.
— Здравствуйте, — её голос прозвучал неестественно высоко.
Наступила неловкая пауза. Родители молча рассматривали её, а она сидела, выпрямив спину, пытаясь скрыть дрожь в руках.
— Очень приятно, Алина, — наконец, вежливо сказала мама. — Марат нам о вас... о тебе рассказывал.
— Да? — Алина бросила на меня быстрый, панический взгляд. — Только хорошее, надеюсь.
Отец, обычно молчаливый, хмыкнул.
— У него другого и нет, — проворчал он, и его суровое лицо смягчилось, когда он посмотрел на меня. — Сын, ты хорошо выглядишь. Повзрослел что ли.
Я понял, что он имел в виду. Не физически. Во взгляде. В том, как я сидел, обняв Алину за плечи. Я был спокоен. Уверен. Счастлив.
— Это всё Алина, — я сказал просто, чувствуя, как она вздрагивает от неожиданности.
Мама пристально посмотрела на меня, потом на неё, и я увидел, как в её глазах что-то меняется. Она видела не возраст Алины, не её дорогую, но скромную одежду. Она видела, как её сын, наконец, перестал быть одиноким бойцом на чужой территории. Она видела мир в его глазах.
— Расскажи, Алина, чем занимаешься? — спросила мама, и её голос стал заметно теплее.
Алина, всё ещё нервная, начала запинаясь рассказывать о галерее. Сначала она говорила скованно, но по мере рассказа о своих планах, о концепции, о поддержке брата, её голос окреп, а глаза загорелись. Она забыла о своём страхе, увлёкшись тем, что было ей по-настоящему дорого.
Родители слушали, кивая. Они видели перед собой не «испорченную светскую львицу», а умную, увлечённую делом женщину. А главное — они видели, как я на неё смотрю. С обожанием и гордостью.
Когда звонок подошёл к концу и мы попрощались, Алина выдохнула так, будто пробежала марафон, и обмякла на диване.
— Ну что? — я спросил, обнимая её. — Страшно?
— Ужасно, — она прошептала, пряча лицо у меня на плече. — Но... они такие... тёплые. И они так на тебя смотрят.
— Они видят, что я счастлив, — сказал я, целуя её в волосы. — А для них это единственное, что имеет значение.